18+
24 Сентября 23:55

Чеховский эталон

Сегодня нет пожалуй ни одной литературы на Западе и Востоке, которая не испытала бы на себе влияние чеховской драматургии, чеховской прозы. Кажущаяся простота и акварельная прозрачность чеховской манеры проникновения во внутренний мир персонажей, напряженность и интенсивность.

Известно, что величие писателя, его место и роль в истории литературы   определяются не только многотомными собраниями  сочинений и местом в школьном курсе литературы.  На нашей памяти не раз корректировался список имён и  многочисленных литературных произведений, допущенных в  школьные и вузовские аудитории. 

По настоящему величие писателя определяется  всё-таки глубиной прочерченного  им следа в истории отечественной и мировой словесности, силой и действенностью исходящего от его творчества толчка, способного ускорить и даже  в какой-то мере изменить темп и направление литературного движения. Сказанное выше имеет самое прямое отношение к  имени и творчеству великого русского писателя Антона Павловича Чехова 

Сегодня нет пожалуй ни одной литературы на Западе и Востоке, которая не испытала бы на себе влияние чеховской  драматургии, чеховской прозы. Кажущаяся простота и акварельная прозрачность чеховской  манеры проникновения во внутренний мир персонажей, напряженность и  интенсивность художественной мысли при предельной  экономии художественных средств —  является эталонной высотой для всех, кто  берется за перо.

Считается бесспорным, что Чехов осуществил революцию  в театральном искусстве. К примеру, известный французский драматург Александр Лапу сказал о Чехове: «Большая часть нашей драматургии обязана ему своим эмоциональным своеобразием, неожиданным звучанием, своей особой — сложной и вместе с тем уверенной — манерой проникновения во внутренний мир персонажей»[1]

Символика чеховских произведений, не только драматургических, выводит  его творения из национальных рамок на общечеловеческий уровень, на уровень мировой культуры.

Японцы, к примеру,  отмечают некую  условную отстраненность Чехова от своих текстов и усматривают в этом нечто похожее на медитацию. Им близок Чехов, наблюдающий вечность.  Центральный символ пьесы «Вишневый сад» оказался органичным и понятным носителям японской культуры. Выдающийся японский философ, поэт  и критик  Дайсаку Икеда пишет:

« Я думаю, это чистое и невинное прошлое, символически запечатленное в белоснежных лепестках вишни, и одновременно это символ смерти»[2]. В откровении Икеды целый мир ощущений и  особенностей мировосприятия японцев, ежегодно наблюдающих бурное цветение сакуры  и опадание неповторимых по своей красоте её лепестков.

Цвет сакуры не продолжает жизнь, а  являет миру божественную красоту рождения и торжественное очарование  ухода из жизни, вызывая в сердцах японцев элегическую грусть.  Повторюсь. Тяга японцев к творчеству Чехова, его писательской личности органична. Она связана с их художнической натурой, их эстетическими представлениями о прекрасном.

Японский поэт Асахи Суэсико в своей книге «Мой Чехов», опубликованной в 1974 году, помещает стихи, написанные им ещё в юности:

Ноябрьская ночь.

Антона Чехова читаю.

От изумления немею.

Плененный  прелестью чеховского рассказа «Шуточка», известный писатель Ито Сэй находит в нем нечто японское. В эссе «Очарование Чехова»  он объясняет, почему эта лирическая миниатюра с грустной развязкой стала одним из его самых любимых произведений:

«В предельно естественной и простой, как будто даже и не реалистической манере писатель изображает человеческие радости и печали, причем дает, только их наиболее существенный штрих. В этом очарование Чехова. Такие простота и ясность доступны лишь гению».[3]

 Чехов не искал источников вдохновения в сфере исключительного, напротив, он находит лирику в обыденности. Это очень роднит Антона Павловича с японской классикой с ее особым вниманием к повседневности: в любой мелочи, как в капле росы, может отразиться целый мир.  Ведь Япония — родина самого короткого в мире стихотворного жанра — хокку: трехстишие, которое, как они говорят, вмещает в себя Вселенную.

Новеллистическое искусство русского писателя вполне согласовалось с японской художественной традицией. Писатель Дзиндзай Киёси, говоря о характере влияния Чехова на японскую литературу, сравнивает его с «каплей дождя, незаметно впитывающейся в землю». Химический состав этой «капли» был органичен для воспринимающей его почвы.

 Независимо от возраста и национальности,  каждый  найдёт в   произведениях  Чехова отголоски своего собственного опыта, пережитых или только ожидаемых чувств. Творчество писателя становится своего рода матрицей, куда каждый вкладывает  свой опыт, свое понимание и  мироощущение. Вероятно,  этим в какой-то мере можно объяснить его всё возрастающую популярность в мире, а также  восприятие Чехова  как писателя, которого не обязательно понимать, а  достаточно чувствовать.

Западный человек  иногда воспринимает  творчество Чехова как нигилистическое отрицание всего: повседневности, личности, судьбы. В этом, как ему кажется, и заключается это необъяснимое, неуловимое, но такое притягательное, манящее  понятие как  русская душа, русский характер, русское бытие, словом – русскость.

Примеров, иллюстрирующих сложную вовлеченность творчества Чехова в контекст смены культурных парадигм на рубеже веков, бессчетное множество.  Но в небольшой статье нет возможности подробно и детально останавливаться на  чрезвычайно богатом материале воздействия чеховского гения на мировой литературный процесс. Обозначим кратко   лишь некоторые аспекты восприятия  его творчества в ХХ веке на Западе.

«Впервые, читая роман Достоевского, или знакомясь с пьесой Чехова, — писал Т.С.Элиот, — мы оказываемся… заинтересованными, прежде всего причудливым складом души русских людей; но потом мы начинаем понимать, что перед нами всего лишь необычный способ выражения тех мыслей и чувств, которые мы все испытываем и знаем».[4]

Известно, что  на рубеже ХIX-XX  веков,  в переходный период, малые формы прозы потеснили монументальный роман, но этап начался и кончился,  а Чехов остался. Его влияние на литературу в XX веке — после того как роман восстановил свои позиции — не упало; напротив, оно возросло[5].

Сегодня уже естественными и  само собою разумеющимися выглядят в нашем столетии чеховское художественное направление и чеховская манера письма. Взять хотя бы французского писателя Марселя Арлана и его рассказ «Близость». Стареющие муж и жена. В веренице дней, похожих один на другой,  муж  не заметил, как всё в них изменилось. Взглянув однажды на жену, он обнаружил, что она стала чужой: «…пустой взгляд, усталый рот, ссутулившиеся плечи».

Ему не по себе, и он уходит побродить по ночному лесу, а, возвращаясь, видит человека, который стоит и смотрит на их ничем не примечательный дом. И чувство близости к жене, опирающееся на все совместно прожитое и пережитое, внезапно  вернулось.

Он пытается объяснить ей про человека, глядевшего на свет их окон, но не находит слов, а она  никак не может понять его, и тут  он беспомощно заканчивает разговор: «Нет, нет! Но ведь… но ведь это же чудесно…» И сюжет, и интонация, и подтекст, и весь повествовательный строй здесь типично чеховские.

Меньше чеховских аксессуаров и больше чеховского духа в рассказе другого французского писателя, Эжена Даби «Человек и собака». Старик-каменщик приютил бездомного пса. Пес понравился маленькой девочке, живущей в вилле по соседству с его работой. И старик отдал пса, потому что пес привязался к девочке и потому что у богатых ему будет лучше. Но каменщик тоскует, чувствует себя еще более одиноким и неустроенным.

За скупыми строками незамысловатой, построенной на полутонах истории проглядывают дали. Ведь тут соприкасаются и тотчас расходятся два чуждых, несоединимых мира.

Думается, что многие из чеховских художественных уроков воспринимаются порой как правила самой литературы потому, что они уже усвоены и  стали сегодня чем-то чуть ли не повсеместно принятым.

Конец ХХ века с особой силой дал почувствовать огромному числу людей  трагическую бессмысленность той жизни, которую им пришлось и приходится  вести. Новое поколение молодых людей  в конце ХХ столетия  впадали  в отчаяние, из-за невозможности отыскать позитивный смыл в окружающем их мире, из-за потери ориентиров в связи с разрушением старых ценностей и традиций, дискредитации новых и отсутствия мировоззренческой рефлексии. 

И  в это время оказалось, что творчество  Чехова  чрезвычайно созвучно  эпохе. Уныние и неопределенность бытия, тревожившие героев писателя, унисонировало настроениям некоторой части молодых людей, стоявших на пороге третьего тысячелетия. Появляется целый пласт литературы,  не герои, а персонажи которой,    испытывают чувство безысходности и одиночества, непонимания себя и других, ощущение  внутренней дисгармонии.

Типологические схождения с чеховским творчеством    отмечают многие исследователи в произведениях Сергея Довлатова, Людмилы Петрушевской, Владимира Маканина и многих других. Проза этих авторов поворачивает читателя к реальному, а не мнимому смыслу бытия, к тому же она  принципиально антиидеологична. Отвергая стереотипы и мифологемы литературы недавнего прошлого, современные писатели  погружают своих героев в сферу быта, со всеми его подробностями и проблемами.

Особенно показательна в этом отношении так называемая «литература двадцатилетних». В рассказах и повестях Ирины Денежкиной, Лилии Ким, Марины Кошкиной, Сергея Чередниченко  и других очень явно ощущается  «чеховское присутствие». 

Обнаруживается это «присутствие» и в творчестве Андрея Геласимова, довольно известного современного русского прозаика,  объявленного в 2005 году во Франции лучшим писателем года, а в ушедшем 2009 —  получившего уже  в Москве — премию «Национальный бестселлер» за  роман «Степные боги»[6].

Среди своих литературных учителей он называет Уильяма Фолкнера, Иосифа Бродского и Эрнеста Хемингуэя, как видите, Чехова в этом списке нет, но  в романе «Год обмана», вышедшем из печати в 2003 году  отсылки к Чехову очевидны. В рамках романа, как на театральной сцене, на определенный отрезок времени соединяются шесть персонажей, из них четыре главных: Михаил, Павел Петрович, его сын Сергей и девушка Марина, в которую влюблены Сергей и Михаил.

Как и у Чехова, здесь нет хороших и плохих: все приличные люди, но у каждого в душе драма, каждый одинок, каждый вынужден лгать, чтобы приноровиться к другому, и каждый ищет любви как спасения.  Это дало возможность известному критику Жанне Голенко заметить: «Три вопроса, три проблемы, каждая из которых, если четко сформулировать, уже знакома или как книга, или как документальный фильм, или как телесериал: “Легко ли быть молодым?”, “Отцы и дети”, “Богатые тоже плачут” решаются автором на легкой, но упругой волне иронии и игры, в контексте самого что  ни на есть сегодняшнего»[7]

Вспомним  известную  мысль Чехова о том, что человек должен по капле выдавливать из себя раба, того самого маленького человека. Однако в некоторых его произведениях явно проходит и мысль, что пустота, оставшаяся после раба, снова может заполниться рабом.

Писатель старшего поколения Владимир Маканин   в своих произведениях,  очень убедительно  показывает, что с современным человеком так и произошло. Став свободным, казалось бы, человек должен был перестать быть маленьким. Но по Маканину – современный человек, получив свободу,  снова обмельчал: свобода для него — это право иметь всё, но  без обязательств и ответственности. 

В отличие от Чехова, который верил в человека и его будущее, Маканин и современная проза не строят иллюзий и не утешают читателей. Человек никогда не избавится от своего рабского состояния — утверждает современная проза. В этом отражается кризис гуманизма, а его как раз и олицетворял собой Чехов на излёте ХIX в начале ХХ века.

И всё-таки в произведениях Чехова торжествует жизнь. В этом смысле вполне резонно считать Чехова предтечей мирового экзистенциализма. Писатель призывает человека ценить то, что ему даровано, и сожалеет о том, что люди не в состоянии распорядиться богатством, оказавшимся в их руках: своей жизнью, своим  существованием на земле.

Герой пьесы «Безотцовщина» Платонов, “раздавленный, приплющенный, скомканный” размышляет о самоубийстве, но в конце (Кладет револьвер на стол.) Жить хочется. (Садится на диван.) Жить хочется”

 И сквозь выстрелы, звучащие в чеховских рассказах, повестях, пьесах (“Володя”, “Дуэль”, “Иванов”, “Чайка”, “Дядя Ваня”, “Три сестры”), постоянно прорывается этот мотив – жить хочется. Несмотря ни на что!

Герой повести “Три года” Ярцев признается собеседнику: “Никакая философия не может примирить меня со смертью, и я смотрю на нее просто как на погибель. Жить хочется <…> Жизнь, голубчик, коротка, и надо прожить ее получше”.

Исследователи творчества Чехова отмечают, что сказано это было  задолго до хрестоматийной фразы из романа Николая Островского “Как закалялась сталь”.

В  чеховской   концепции жизни нет безысходности. Это ярко демонстрируют финалы его произведений, которые открыты не только потому, что в них продолжается прежняя жизнь, но и потому что просто —  жизнь продолжается. И именно  та самая жизнь, “обустроить” которую призван  сам человек.[8] А для этого надо просто настроиться…

Вспомним как в одной  из своих изумительных миниатюр «Жизнь прекрасна!»(1885г.), Чехов замечает: «Жизнь – пренеприятная штука, но сделать её приятной очень нетрудно… Для того, чтобы ощущать в себе счастье без перерыва даже в минуты скорби и печали нужно: а) уметь довольствоваться настоящим и б) радоваться сознанию, что «могло быть и хуже». [9]

И не исключено, что даже  известная  песенка  Боба Марли  «Don t Worry, Be Happy», тоже несет в себе определенный, так сказать,   «чеховский заряд», звучащий в переводе с английского на современном  молодёжном сленге  примерно как: « не парься – могло быть и хуже».

Telegram Вести.UZ Подписывайтесь на канал Вести.UZ в Telegram
Загрузка...

Мы используем cookie-файлы для наилучшего представления нашего сайта. Продолжая использовать этот сайт, вы соглашаетесь с использованием cookie-файлов.
Принять
Политика конфиденциальности