23 февраля 1910 года утренние газеты Ташкента известили: «У артистки Комиссаржевской заражение крови. Положение ее безнадежно».
В тот же день, в 13:40, прима Вера Комиссаржевская скончалась в возрасте 45 лет.
Во время гастролей Комиссаржевская проживала в Ташкенте на улице Самаркандской, 24. Дом снимал налоговый инспектор А. Фрей, давний знакомый приезжей знаменитости. Они вместе участвовали еще в любительских спектаклях в Петербурге. Сын питерского психиатра из финских шведов был старше будущей знаменитости на пять лет, получил военное образование, но перешел на гражданскую службу и переехал в Ташкент.
В будущем он дослужится до действительного статского советника и должности представителя министерства финансов при совете туркестанского генерал-губернатора. Послереволюционная судьба его неизвестна.
Судьба В. Ф. Комиссаржевской была извилистой. В 19 лет она выскочила замуж за художника, графа, обладателя громкой фамилии В. Муравьёва. Через три года тот страстно влюбился в ее младшую сестру Надежду. Попытка суицида привела молодую женщину в психбольницу. Вполне возможно, что наблюдалась она в петербургской клинике психиатра А. Я. Фрея, а это и есть отец ташкентского чиновника А. А. Фрея.
Беда подстерегла артистку и ее товарищей в Самарканде. Они на Сиабском базаре прикупили старый ковер, стелили его на сиденье пролетки и дружно заразились черной оспой.
Ее пылкий поклонник, грузинский армянин, актер труппы А. А. Мгебров вспоминал потом: «В Самарканде Вера Федоровна опьянела восторгом перед Востоком… По утрам, в компании, которая ее теперь постоянно окружала, она уезжала на старый базар и проводила там целые дни».
Понятно, что знаменитое филатовское вино лилось рекой в кругу приезжей богемы, где царили весьма свободные нравы.
Скажем, у Комиссаржевской на то время были целых три верных пажа. Помимо пылкого южанина ими числились актеры труппы В. А. Подгорный и А. Н. Феона.
А. А. Мгебров пишет откровенно: «В те дни я любил ее уже не один… Я говорю, конечно, не об обыкновенной любви, но о любви творческой, мучительной и страстной и столько же радостной. Между теми, кто любил ее, она разделила свои дни. Дни эти принадлежали только троим: Алеше (А. Н. Феона), Чижику (В. А. Подгорному) и мне. Таким образом, она стала нашей «дамой», мы же ее верными рыцарями, и каждый по-своему и каждый в своем роде, установив даже особый ритуал нашего поклонения.
Так, например, чтобы не было никому из нас обидно и горько от потери каких-то мгновений близости с ней, — между нами произошло почти безмолвное соглашение строгого разделения наших дней. С согласия самой Веры Федоровны были распределены дни дежурств, вернее состояния при ней… И Вера Федоровна самым строгим образом придерживалась этого разделения. <…>
Алеша Феона, В. А. Подгорный и я, мы трое, каждый по-своему, любили Веру Федоровну, и эта любовь странно сближала нас и так же странно разобщала. В конце концов мы все трое стали близки к ней, каждый в отдельности и все вместе… Те, кто были с нами, следили за этой близостью, радовались и горевали вместе с нами нашими радостями и горестями, но никто ничего не знал по-настоящему, ибо все мы были ее духовными учениками. Быть же ее учеником — это значило — знать тайну молчания. Оно было невольно, шло от радости переполнения, от ее улыбок, которыми она награждала нас вместе со страданиями, которые каждый из нас по-своему переносил».
Первым не выдержал А. Мгебров. Однажды он залез на крышу медресе на площади Регистан, дождался проезда экипажей с актерами и стал усиленно подавать сигналы В. Ф. Комиссаржевской. Но она только помахала зонтиком в ответ…
Оскорбленный в лучших чувствах, сгорая от ревности, армянин взял билет на ближайший поезд до Петербурга. Возможно, это его и спасло…
Вера Комиссаржевская была, конечно, женщиной эксцентричной, эпатажной, настоящей избалованной звездой, музой самого Чехова.
Вот что она сама поведала писателю А. Н. Тихонову: «В руках у меня было привезенное из Москвы письмо к ней от Л. Б. Красина, члена ЦК большевиков, у которого я состоял под началом по части подпольной техники и сбора денег для партии. <…>
— Он вам ничего не рассказывал про наш концерт в Баку?.. Леонид Борисович был там инженером, а я гастролировала. Пришел ко мне — никогда я его прежде и не видела — и с первого слова: «Вы — революционерка?» Я растерялась, ничего не могла ответить, только головой кивнула… «В таком случае сделайте вот что…» И таким тоном, словно я ему подчиненная…
В Баку меня любят. Начальник жандармов — мой поклонник. У него в квартире мы и устроили концерт. Закрытый, только для богатых. Билеты не дешевле пятидесяти рублей… Я пела, читала, даже танцевала тарантеллу… Успех полный… В антракте мне поднесли букет… из сторублевок. Леонид Борисович, красивый, во фраке, понюхал букет, смеется: «Хорошо пахнет»… И — мне на ухо: «Типографской краской пахнет!»… Дело-то в том, что сбор с концерта шел на подпольную типографию. После концерта у меня в уборной — вся местная знать… Благодарят, целуют мне руки. Леонид Борисович стоит в сторонке, ухмыляется. Распорядитель вечера подносит мне на блюде выручку с концерта… Что-то несколько тысяч. Деньги перевязаны розовой ленточкой с бантом… Через несколько дней Леонид Борисович уехал с ними за границу — покупать типографию. Я ему говорю: «Вы бы мне хоть розовую ленточку оставили — на память!» Смеется: «И так не забудете!» Сумасшедший!»
Хорошо, что царская охранка этот эпизод прошляпила…
В Ташкенте пятеро заболевших черной оспой актеров слегли, но все выздоровели, кроме В. Ф. Комиссаржевской, хотя к лечению привлекались лучшие ташкентские врачи, включая П. Боровского. По Ташкенту поползли слухи, их озвучила в мемуарах дочь военного судьи М. Уссаковская, бывшая тогда гимназисткой: «Пригласили нашего лучшего терапевта Моисея Ильича Слонима. Не знаю, правда или нет, но говорят, что, желая избавить ее от безобразящих оспин, он вскрывал их и внес инфекцию».
Гроб с телом покойной был выставлен для прощания в храме Александра Невского на Боткинском кладбище. М. Уссаковская была на отпевании с подругой, сбежав с гимназических уроков.
Не обошлось и тут без чертовщины.
Уже в 1919 году журнал «Записки передвижного общедоступного театра» рассказал загадочную историю вокруг смерти артистки. Оно основывалось на уголовном деле № 861 по петербургской сыскной полиции от марта 1910 года, которое всплыло по время погрома полицейских участков во время Февральской революции. Оно было возбуждено по заявлению надворного советника М. И. Колтыпина-Сухонина. В московской газете «Русская земля» он прочитал заметку «К похоронам Комиссаржевской», в которой перечислялись венки, возложенные на могилу знаменитой артистки, среди них был венок от труппы со словами «Благословенна Ты в женах». По действовавшим тогда законам это считалось богохульством, нельзя было отождествлять Божью Матерь со смертной женщиной. Преступление считалось серьезным и каралось каторжными работами от шести до восьми лет. К розыску был подключен ташкентский полицеймейстер. Удалось выяснить, что венок был возложен кем-то от труппы в Ташкенте и следовал поездом до Питера.
Администратор кладбища Александро-Невской лавры показал, что все неподобающие венки были уничтожены после погребения Комиссаржевской. Переписка стражей порядка длилась до ноября 1914 года, но виновников так и не нашли.
Ефрем Рябов
