Евгений Николаевич Филонов — директор школы в калужском селе Серпейск. Его назначили ещё в 1991 году, когда ему было всего 25.
Просто Евгений Николаевич — из учительской династии Лучиных-Филоновых, которая учит в школах 300 лет! И вот, представьте, приходит он семилетним в школу в первый класс, а там работают три его дяди, сестра, бабушка, мать учит истории, а отец — инженер-механик по образованию — готовит из старшеклассников трактористов. И чувствовал себя семилетний Евгений Николаевич в школе как у себя дома: захочет — к матери на урок пойдёт, захочет — у отца на труде посидит. А зачем в школе труд, он хорошо понял на СВО.
Современные дети не умеют пилить, строгать, простой шкаф не могут собрать — и родители выступают против уроков труда: «Это эксплуатация детей». А в детстве Евгения Николаевича дети помогали колхозу: картошку и свёклу сажали и убирали, и это учило не только работе, но и коллективизму, объединяло.
И потом, на войне, Евгений Николаевич мог сразу отличить, какой боец городской, какой деревенский. Но городские тоже быстро к труду подтягивались, потому что генотип у русских такой — они не могут без работы. Его отец говорил: «Самый лучший воспитатель — труд».
В 1990-е труд спас сельскую школу. Союз начал разваливаться, зарплату не платили, но все вокруг говорили, что скоро жизнь будет как в Европе и не придётся ездить за колбасой в Москву. Учительский коллектив школы состоял в основном из её же выпускников, таких же молодых, как Евгений Николаевич, то есть они все друг друга знали почти 30 лет и были в то время энтузиастами. Все верили, что после распада Союза будет лучше — как в Европе — и во всех магазинах будет одежда, колбаса и, чтобы купить мотоцикл, не надо будет стоять в очереди.
У школы был свой участок, дети продолжали учиться и копать картошку. Но начали закрываться совхозы и предприятия, и Евгений Николаевич понял, что с развалом Союза происходит что-то неладное, и вкралось ему в голову, что так хотят его страну уничтожить.
И тогда он стал звать в школу ветеранов Великой Отечественной, которые были ещё живы, чтобы они рассказывали детям, как защищали страну. И тут ему ещё в голову вкралось, что тогда-то ветераны отстояли Советский Союз, а теперь-то мы проиграли — страна разваливается.
И он догадался, что Европа до сих пор испытывает обиду и злобу на русских за те поражения от наших прадедов, начиная с Александра Невского и заканчивая нашим походом на Берлин. Пройдёт много лет, и Евгений Николаевич будет сидеть со своим взводом на СВО, а один паренёк будет говорить: «А если б мы не начали, представьте, что бы они с нами сделали». А сам он, тот парень, — из неблагополучной семьи, ничего хорошего в жизни не видел, но защитником для Родины всё равно стал. «Генотип, генотип русский», — скажет тогда Евгений Николаевич про себя.
В 2024-м, когда Евгений Николаевич уже был на СВО, у всех имелись смартфоны, кругом шли разговоры про ИИ, дети в городах живут в умных домах, общаются с ИИ онлайн. А на СВО попадают — трудиться не умеют, но берут в руки топор, лопату и навёрстывают за деревенскими. Генотип. Не может русский без работы, тяжесть тогда на душе появляется и чувство — неладно в жизни что-то идёт.
В 1990-х Евгений Николаевич спас семью от голода тем, что взял в руки топорик и начал стругать срубы на продажу. Всему этому его научил в детстве отец. «Никаких гулянок», — предупреждал он, и Евгений Николаевич строгал с ним брёвна, мешал бетон, но ущемлённым себя не чувствовал, никогда себя не жалел и детство своё считает счастливым и насыщенным.
И школу тогда, в 1990-е, спас труд, потому что она стала отдельным островком — учителя продолжали работать без зарплаты, вместе с учениками сажали картошку, а ветераны приходили рассказывать про любовь к Родине. В то время Евгений Николаевич окончательно укрепился в понимании: не стоило разваливать Союз ради колбасы.
Да все его тогдашние мысли и сейчас сбываются — не видит он, что ли, как разъехавшаяся в города молодёжь возвращается, чтобы жить рядом с речкой и лесом, чтобы трудиться.
Сына Евгения Николаевича в мобилизацию не призвали, он сам пошёл в военкомат. Тогда директор встретился с ним, посмотрел в глаза и сказал: «Если ребёнок идёт воевать, отцу негоже тут оставаться». Сын промолчал. Евгений Николаевич тоже пошёл в военкомат, там ему сказали, что «пятьдесят плюс» не берут. Но через два месяца перезвонили и предложили идти.
А тогда в школе шёл капитальный ремонт, директор не мог взять и всё бросить. Он попросил время, и, когда в июне ремонт был на 80% завершён, Евгений Николаевич пришёл в школу и написал заявление по собственному желанию. Все открыли рты, у всех был шок: «Как?! Даже рабочее место не пытается за собой сохранить?!»
На войне во взводе штурмовиков Евгений Николаевич вдруг вспомнил все молитвы, которые не знал: «Отче наш», «Иисусову», «Богородице, дева, радуйся». Они же с сыном воевали рядом, в Клещеевке, а там очень тяжёлые бои шли, самое пекло. Ему сразу дали позывной Директор, и по вечерам, собираясь вместе, ребята просили: «Директор, давай помолимся».
Там же во взводе воевал другой педагог из техникума с позывным Учитель. В нём Директор нашёл родственную душу. Они заходили в брошенные дома, где вся мебель, вещи были на месте, и в первую очередь кидались смотреть библиотеку. По содержимому библиотеки они понимали: «Здесь точно жили русские люди».
Как-то Евгения Николаевича закинули на высоту. Там было пятеро наших, которые перестали выходить на связь, нужно было проверить, что с ними. Директор запаниковал, но, когда сел на квадроцикл, успокоился. На высоте они с напарником нашли погибших ребят, полетели «птицы». Директор упал на коленки и принялся рыть, рыть, рыть — и три часа не разгибал спины, пока не вырыл для себя яму, в которой мог стоять в полный рост.
«Птицы» летели очень часто, и он не молился, не думал о сыне. Он знал, что с этой высоты невозможно вернуться живым, ему только одно было обидно: если его сейчас засыплет, то найдут его в лучшем случае через сто лет и домой к семье он не вернётся. А запаниковал он только один раз, когда в темноте потерял гранату и целых четыре секунды не мог её найти. Это была настоящая паника, ведь Директор не собирался в плен.
Их забрали через несколько дней в предрассветной мгле, привезли в Попасную. Позвонил сын и говорит: «Давай встретимся».
Директор отпросился у командиров, они дали ему уазик. Была весна, всё вокруг разбито, но брызжет солнце. Они встретились, обнялись. Директор понял, что сын уже почувствовал, что такое война. Они стояли обнявшись в начале весны, под мартовским солнцем. Евгений Николаевич не стал рассказывать сыну, что вернулся с того света. Они разъехались.
Директор ушёл в отпуск, 8 апреля вернулся из него, 12 мая позвонил сын и сказал, что сегодня уходят на работу. Несколько дней с ним не было связи, а 22 мая позвонила дочь и сказала: «Пришла информация — Славка погиб».
Я вижу, как отец сжимает тяжёлую, покорёженную трудом руку. Я вижу, как ему больно. Просто Славка был командиром, он мог бы отсидеться в подвале, но поехал со своими, и надо же — они уже уезжали с передка на «буханке», когда их сожгла «Баба-яга». Пять месяцев Славку не могли забрать, и хорошо ещё, что его ребята точно знали, где он лежит, — Славка-то весь обгорел. Потом его привезли, ДНК тела совпала с ДНК Директора, и 5 октября Славку похоронили. А Директор выбыл после ранения и вернулся в школу.
В школу он зашёл в военной форме, с медалями, улыбаясь. Его никто не ждал. Евгений Николаевич остановился на первом этаже. Ребятишки подбежали, окружили его, смотрят, не двигаются. Учителя заплакали. А он стоит, улыбается. А ему все говорят: «Ну что ты улыбаешься, когда больно?! Что! ты! улыбаешься?!»
Так он и на войне, бывало, с Учителем улыбался. Сядут вечером чаёк пить, горячую кружку в шершавых пальцах держат, отдуваются: «Ой, хорошо… Как же хорошо…» Как бы больно ни было, а человек должен улыбаться. Другим должен. Сделай ты им что-то хорошее — улыбнись. Вон солнце светит, и ты свободно идёшь по своей земле под спокойным небом. Жизнь прекрасна, ребята. Внуки растут. Славкины пацаны будут защитниками.
Да даже если б дед не хотел, чтоб они выросли солдатами и когда-нибудь ушли на войну, что он сделать-то может? Ге-но-тип. И сельская школа, посмотрите, какая хорошая. Ребятишки вон какие. Не было ни разу, чтоб они учителя оскорбили. А как по дереву режут? Вы приедете в Серпейск, сами их работу посмотрите.
Из толпы потрясённых учеников вышел первый десятиклассник и протянул Директору руку.
Марина АХМЕДОВА
