80 лет назад Уинстон Черчилль произнёс знаменитую речь в Вестминстерском колледже американского городка Фултон.
Оратора сопровождал президент США Гарри Трумэн, что придавало событию исторический флёр. С 5 марта 1946 года принято вести отсчёт холодной войны.
Сам термин, кстати, ввёл в употребление парой месяцев раньше другой всемирно известный британец — Джордж Оруэлл. Писатель предположил: появление атомной бомбы, оружия небывалой разрушительной силы (а он не сомневался, что Соединённые Штаты ненадолго сохранят монополию), способно удержать крупнейшие страны от прямой войны по типу мировых. И установится «мир, который не будет миром». Он не ошибся.
В Фултонской речи прозвучала другая метафора: железный занавес, который опустился на континент «от Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике». Имелся в виду раздел Европы по итогам Второй мировой войны на советскую (в понимании оратора тираническую) и западную (с его точки зрения, свободную) зоны влияния.
Роль СССР в разгроме нацизма и военно-политическая мощь, обретённая страной к тому моменту, не позволяли игнорировать её интересы и требования, как бы лидер британских консерваторов к ним ни относился. Отсюда и договорённости, достигнутые «большой тройкой» за полгода до выступления в Фултоне. Они позволили завершить осенью 1945 года процесс учреждения Организации Объединённых Наций — структуры, которая, по замыслу инициаторов, должна была прекратить войны как способ решения международных проблем.
Фултонскую речь обычно трактуют как манифестацию вечной и неизбывной враждебности к России со стороны Британии, олицетворение всего Запада. Да, сэр Уинстон являлся убеждённым антикоммунистом и носителем геополитической традиции, которая издавна рассматривала Россию в качестве стратегического противника. Поэтому быстрый поворот от союзничества к соперничеству после победы над общим врагом выглядел органично.
Более интересно, что зафиксированное британским экс-премьером противостояние заложило основу для относительно прочного и устойчивого мирного сосуществования на несколько десятилетий.
Холодная война стала, по выражению знаменитого историка Джона Льюиса Гэддиса, «долгим миром», нетипично длительным периодом без войн в Европе и больших войн за её пределами.
Сама концепция сдерживания, кстати, подробно сформулирована за две недели до выступления в Фултоне американским дипломатом Джорджем Кеннаном. Он исполнял обязанности посла в Москве и отправил в Вашингтон «длинную телеграмму», опубликованную впоследствии в журнале Foreign Affairs под псевдонимом Мистер Икс.
Черчилль ушёл из жизни за 20 лет до начала советской перестройки, Кеннан пережил год прихода Михаила Горбачёва на 20 лет, став под конец жизни резким критиком американской и западной политики. Расширение НАТО, война в Ираке и прочие шаги были, как он полагал, близорукими и опасными. Осмотрительность и мысли о том, к чему приведут те или иные шаги, были (вынужденно) частью культуры холодной войны.
С ней они и закончились.
Попытка вернуть простую и понятную схему холодной войны, предпринятая в период администрации Джо Байдена («сообщество демократий», «свободный мир против автократов»), закончилась провалом.
На смену либеральному мировому порядку пришел в лице Трампа девелоперский бизнес.
Холодная война с ее стройными правилами вспоминается порой с ностальгией. Скучать не надо, хорошего в ней было мало, а прежние рецепты всё равно не сработают.
В 1946 году, сразу после окончания самой страшной войны в истории, все точно знали одно: такое не должно повториться. Сегодня этого уже не скажешь.
