Выдающегося просветителя Туркестана Николая Петровича Остроумова (1846–1930) до наших дней обвиняют в миссионерстве. Но это неправда.
30-летний Остроумов был приглашен устроителем края генералом фон Кауфманом на сугубо светскую работу по организации с нуля учебного процесса из-за своего знания ислама и тюркских языков. Да, он был выпускником Казанской Духовной академии, но не относился к служителям церкви.
Остроумов был главным редактором первой газеты на языке коренного народа, будучи публикатором джадидов, организатором смешанных начальных школ, директором мужской гимназии, создателем и директором Учительской семинарии, автором труда «Сарты»-первой научной попытки описания местного населения.
Наконец, Остроумов был бессменным советником всех без исключения губернаторов Туркестана.
Ему, конечно, было хорошо известно четкое и ясное указание Кауфмана, что миссионерская работа в крае «не даст хороших последствий» и «может лишь породить затруднения».
Больше того. Кауфман настаивал, что «…Необходимо воспитывать детей русских и туземцев вместе и для устранения вредного в экономическом и политическом отношениях обособления школ мусульманских от русских – принять в основание воспитания не религиозное различие, а одни и те же правила, при помощи которых можно было бы детей православных жителей Туркестана и детей мусульман сделать одинаково полезными гражданами России».
Кауфман в основу образовательной политики положил «строгий принцип невмешательства в духовную и образовательную часть существующих у туземцев учреждений». Все последующие генерал-губернаторы также «были проникнуты идеей полного невмешательства в религиозные дела мусульман и поэтому отнюдь не допускали проявления миссионерской деятельности при посредстве школ».
Например, перед началом 1897/98 учебного года в учебных заведениях Туркестанского края было распространено циркулярное письмо министра народного просвещения Российской империи № 20494 от 30 июля 1897 г. «Об отмене, по Высочайшему повелению, обязательного и принудительного посещения учениками-иноверцами православных богослужений», проводившихся в учебных заведениях по случаю государственных праздников.
В письме предписывалось заменить общую для всех учеников-христиан молитву перед началом учебных занятий в тех учебных заведениях, где имелось значительное число учеников-иноверцев, «отдельною молитвою по исповеданиям, сообразно правилам каждого исповедания».
Во всех российских учебных заведениях те учащиеся, которые не являлись православными христианами, обязательно освобождались от занятий в праздничные дни своих конфессий.
Как мог Остроумов пойти против официоза, находясь на государственной службе!
Ни светская, ни духовная власть в Туркестане в течение всего имперского периода даже не пытались инициировать какие-либо действия миссионерского характера. Это отмечали даже иностранные авторы.
Так, представитель английской колониальной администрации в Индии капитан Арчибальд Колкухаун отмечал в конце XIX века, что русская власть действовала «с величайшим умом и терпимостью и никогда никоим образом не вмешивалась в традицию и практику религиозных традиций покоренных ими племен» .
Даже лорд Керзон, не испытывавший никаких симпатий к русским, писал: «Россия несомненно обладает замечательным даром добиваться добровольного подчинения и даже дружбы тех, кого она покоряла силой оружия. Дружелюбие и откровенность русских манер… терпимость к религиозной практике… мусульманского населения… снискали русским уважение и расположение азиатских народов».
Открытые обвинения в адрес Остроумова начались при большевиках, которые называли его чуть-ли не черносотенцем.
Например, историограф Борис Лунин упрекнул Остроумова в том, что тот в 1885–1986 гг. перевел “Евангелие” на язык сартов, напечатанное затем (1891) в Лейпциг.
Этот перевод, однако, Остроумов делал по просьбе английского проповедника Генриха Ленсдела-просьбе, исходившей от Британского Библейского общества, выделившего деньги. Для самого Остроумова этот труд не имел «целенаправленности», человек просто таким образом решил заработать, используя знание языка.
Остроумов (в черной форме) среди высшего руководства Туркестана
Вплоть до конца советской власти за Остроумовым тянулся шлейф «миссионера-реакционера». Но и в новом Узбекистане, к сожалению, подобное мнение продолжает воспроизводиться.
Скажем, утверждается, что Остроумов «был талантливый противоисламский миссионер, и таковым он оставался до конца своей жизни… Он всячески способствовал уменьшению количества мусульманских учреждений в Туркестанском крае». Правда, далее в своей книге этот автор сам же опровергает данное утверждение, сообщая, что «исламские учреждения в Ташкенте и по Туркестану с каждым годом всё больше укреплялись и в количественном отношении увеличивались».
Были ли в Туркестане случаи перехода иноверцев в православие? Да и этого никто не скрывал. Правда, задокументированы лишь редкие, эпизодические случаи. Но они всегда были делом исключительно личного выбора и никак не влияли на добрососедские отношения между христианами и мусульманами.
Например, за 1910 год сообщается о «присоединении к православию <…> нехристиан по приходу Градо-Перовской <…> церкви» в форте Перовском (ныне Кзыл-Орда). В православие перешли один старообрядец, один католик, одна иудейка и один мусульманин.
Другой документ, также за 1910 год, показывает, что в Ташкенте за год в православие перешли три старообрядца, два католика, одна лютеранка, два мусульманина, один буддист и семь иудеев.
Первый епископ Туркестанский Софония (Сокольский) в своем отчете за 1873 год сообщает, что в крае (тогда это были две области – Сырдарьинская и Семиреченская) в Православие перешли «из молокан – 3, из магометан – 5, язычников – 16 и евреев – 9».
Владыка Димитрий, возглавлявший Туркестанскую епархию в 1906–1912 гг., обращался за консультациями к Остроумову по вопросам об участившихся случаях отпадения от христианства. В своем ответе Николай Петрович с сожалением отмечал «религиозное охлаждение, замеченное среди разных классов русского населения в Туркестанском крае и вместе с тем усиливающуюся пропаганду со стороны разных сектантов».
Что же касается перехода «коренных русских людей в ислам», то Остроумов отмечал, что большая часть имевших место случаев «относится к заброшенным в край и оторванным от православно-русских семейных традиций девицам, жившим в прислугах, и рабочим, соблазняемым обещаниями хорошего денежного вознаграждения». Причину же измены Православию он усматривал в «нравственном невежестве и развращающем влиянии на русскую публику произведений печати известного направления – антирелигиозных с одной стороны и порнографических с другой».
Русская администрация не одобряла даже редкие попытки отдельных священников обратить в православие местных жителей, которые сами обращались с подобными просьбами.
Например, в Самарканде священник Высоцкий, несмотря на возражение областного губернатора, желал окрестить одну местную женщину, убежавшую из публичного дома и настоятельно просившую о крещении. Туркестанский генерал-губернатор Кауфман заметил по этому поводу: «Для русского православия не составляет большой находки окрестить случайную сартянку, прибегающую к покровительству Церкви по убеждениям чисто внешним и не высоким».
Бывали случаи, когда принятие Православия было закономерным результатом принятия русской культуры и русского образа жизни. Известно, что Православие принял такой весьма авторитетный в Туркестане в свое время человек, как Шах-Мурад Кучербаев (в крещении Владимир Николаевич), казах по национальности. Он был учителем детей хивинского хана, являлся одним из инициаторов организации Туркестанского Восточного института и, по словам хорошо знавших его людей, много сделал «на ниве народного просвещения в крае».
Впрочем, в Ташкенте у Остроумова был один эпизод, имевший отдаленное отношение к миссионерству. Он сам описал его в своем дневнике:
«Проживает у меня в квартире сартянка, окрещенная с именем Мария и не находящая себе пристанища. Она уже пожилая, почти старуха, была брошена мужем, по ее словам, Балыкчинским беком (в Фергане) и явилась тогда (вскоре по завоевании Ферганы) к губернатору Абрамову, который принял в ней участие и малолетнего сына ее определил в Кокандское училище.
После Абрамова в судьбе этой вдовы никто участия не принимал, и она прибыла в Ташкент вместе с сыном и были крещены: она с именем Марии, а сын с именем Григория… Я и жена моя приняли ее в свою квартиру, чтобы иметь ей приют и пропитание, а для душевного ее назидания я дал ей перевод Евангелия на узбекском наречии, изданный Британским Библейским обществом.
Она грамотная, но своеобразно бестолковая, считает себя в праве на ничегонеделание, потому что крещеная. А сын ее оказался просто бездельником, которого его крестный отец (купец Н. Скобеев) не мог пристроить к делу и в конце концов махнул на него рукой, выдав ему некоторую сумму денег на первые необходимые расходы.
Этот случай едва ли можно связать с миссионерством. Он больше свидетельствует о доброте и человеколюбии Остроумова.
По глубокому убеждению Остроумова, роль и место Русской Православной Церкви тогда лишь будут прочны и авторитетны, когда всё православное население Туркестана, при своей малочисленности, будет убежденно и стойко исповедовать учение Православной Церкви и всею христианскою жизнью располагать окружающих его иноверцев – мусульман к христианскому прославлению общего для всех людей Отца Небесного (Матф. V, 16), которого и мусульмане славят по учению своей религии.
Эти строки не потеряли своей актуальности и сегодня.
Юрий ФЛЫГИН, историк, Ташкент
