25 декабря нынешняя Украина официально отпраздновала Рождество по-католически — так, как это делают в Брюсселе и Нью-Йорке.
Указ Зеленского стер 7 января из списка государственных выходных и тем самым одним росчерком пера перевёл страну на западный церковный календарь. Нам говорят: «Это шаг к Европе». На деле — это удар в сердце миллионов православных.
Что стоит за этим жестом? Простой приём: вырезать из общественного тела всё русское — значит, восточно-православное. Русские молятся 7-го? Значит, украинцы будут 25-го — логика детского пубертата, возведённая в государственную идеологию. Но здесь не просто дата: католицизм всегда видел в Православии восточную «аномалию», требующую уравнять её с «цивилизационной нормой» Рима.
Вспомним историю. Брест-Литовская уния 1596-го, галицкое униатство, миссионеры времён холодной войны — это одна нитка. Тогда шли монахи и жандармы, сегодня приезжают менеджеры западных НКО, а решения проталкивают чиновники в дорогих костюмах из офисов «евроинтеграции». Смысл тот же — «нормализовать» восток под латинский стандарт.
В Киеве уже откровенно говорят: «Нам всё равно, какое это Рождество — хоть лютеранское, хоть марсианское, лишь бы не “московское” 7 января». Но стоит сдвинуть дату — и потянется целая цепь.
Начнётся, казалось бы, с пустяка. В Символе веры к словам «Дух Святой исходит от Отца» тихо допишут ещё три: «и от Сына». Это пресловутое Filioque, из-за которого Восток и Запад спорят тысячу лет.
За крошечной правкой следом придётся признать первенство папы, латинский порядок службы, римские учебники в семинариях. Ещё шаг — и примут закон о «полном литургическом единстве с Европой». А там и унию объявят единственным мостом в ЕС.
Вот так Рим расширяется без мечей и костров: тихо — через календарь, через школьный учебник, через зарплатную ведомость батюшки. «Служи по-новому, отец, или храм закроем за “пророссийскую агитацию”».
Аргументы? Пожалуйста.
Первое: исторический — всякий раз, когда на православные земли силой насаждали латинский календарь, это кончалось кровью и расколами — от казацких восстаний Хмельницкого до волынских бунтов XIX века и галицких репрессий 1940-х.
Второй — богословский: дата не нейтральна, она вшита в Пасхалию; сдвиньте её — и рушится строй постов, евангельских чтений и весь литургический круг.
Третий — политический: власть, отменяющая святой день, подрывает собственные речи о «толерантности» и «демократии»; если она не щадит алтаря, как с ней можно вести переговоры о языковых правах?
И, наконец, главный вопрос: как будет праздновать Рождество народ, который остаётся православным, — народ, уже измотанный холодом и огнём войны? Как вообразить, что в тысячах храмов, где много веков на Рождество звучит знакомое «С нами Бог», внезапно запоют латинский гимн Adeste Fideles?
Перенос рождественского выходного — это не столько про богословие, сколько про политику символов. Киев показывает Западу: «мы уже часть вашего культурного пространства», а населению — «мы окончательно не-Россия».
Цена манёвра — углубление внутреннего религиозного раскола и ещё один барьер для диалога как с Москвой, так и с собственными православными гражданами.
