18+
26 Октября 16:36
Вести.UZ | Новости Узбекистан, Россия, Казахстан, Украина, Беларусь

Эпоха большого гоп-стопа

Известный критик Лев Аннинский рассуждает о современной русской поэзии.

-Уму непостижимо, какая шебутная песенка навела меня на нижеследующие глубокомысленности:

Так бывает — что песенка спета,

 Если гаркнет любимая: «Вон!»

 Вот и бродит по улице где-то

 Одинокий небритый гормон.

Всколыхнулась запавшая смолоду в память мокроусовская одинокая гармонь, чаявшая воссоединить в послевоенной русской деревне распавшиеся края — так и воззвали они из дали, великим Исаковским воспетой:

То пройдет на поля за ворота,

 То обратно вернется опять,

 Словно ищет в потемках кого-то

 И не может никак отыскать.

И воскресил в журнале «Нева» этого одинокого страдальца уже в облике сегодняшнего обросшего бомжа Евгений Степанов, пятидесятилетний мастер стиха, донесший в Москву из тамбовской дали ощущение огромной страны, по которой гуляют теперь потомки тех послевоенных гармонистов, что не давали заснуть овдовевешим солдаткам и подросшим невестам.

А теперь — кто гуляет по просторам родной земли и чего хочет?

То пойдет в магазин за водярой,

 То с получки попрется в кабак,

 И гормон этот вроде не старый,

 Но в любви невезучий чудак.

И получка вроде есть, и физиономию выскоблить есть на что, и обогреться можно… а все холодрыга пронизывает, и родина-мать кажется мачехой новому поколению, выросшему в мирное время, изучающему историю страны по песням. Да вы вслушайтесь, как мастерски встраивает Степанов в свой изысканно-небритый стих отечественную историю:

Эта родина: снег, холодрыга,

 Это вести плохие и месть,

 И кому-то басманное иго,

 А кому-то гаагская жесть.

Иго — знакомо? А гаагские, то есть голландские бритвы, не жестяные, а стальные — призванные когда-то сбрить посконные бороды?

Эта родина: род и отродье,

 И родной до беспамятства сброд,

 Черных речек разлив, половодье,

 Черных речек, не пройденных вброд.

Вы помните, что такое для русской памяти Черная речка?

«ЭПОХА ФЕЙСБУЧНОГО ТРЁПА…»

В том же номере журнала «Нева» (июнь 2015 года) на стихи Евгения Степанова отозвался подборкой Евгений Каминский, питерец предыдущего поколения, заставшего позднесоветские годы. И мастерство при нем, и чувство страны, и память истории — все живо!

И перекличка:

А все же лица, Отче,

 У взявших власть рабов

 Не человечьи — волчьи!

 (И Рим уже — Тамбов)…

Уже и Тамбов?! И четвертому не быть… а обитатели Третьего растут и обрастают… Цитирую дальше Каминского:

Повернутые к свету,

 И в профиль, и анфас,

 Все, как по трафарету,

 Заросшие до глаз…

Небритые бомжи новейшего времени стоят наготове, на страже, на стреме — они не ведают грядущего, но готовы к смертной драке:

Стоят они — тулупы,

 Цигарки, сапоги,

 А рядом — трупы, трупы,

 И все враги, враги…

Роковой вопрос: а надо ли было спасать Россию (Третий Рим), если бы заранее знать, какие обросшие бомжи в конце концов побредут по бесконечным российским дорогам («То пройдет на поля за ворота, то обратно вернется опять» — с той же гармонью) — так стоило ли умникам позапрошлого века отлавливать призраки и приживлять их в наши дебри, делая ставку на такую неисправимую страну?

Ответ Каминского:

Когда бы Робеспьеры,

 сколачивая рать

 готовых за химеры

 врага зубами рвать,

 взглянули б в самом деле

 ЗАДОЛГО ДО на них,

 то так бы и сидели

 в Швейцариях своих.

Нет, какова выверенность детализации! Кто сидел в Швейцарии, когда Россия кренилась к пропасти в Первую мировую войну, — помните? Кто поражение России предсказывал, «на власть цареву лая да в печках мишуры в Россию отсылая бикфордовы шнуры»?

Бикфордовы шнуры, пломбированные вагоны, апрельские тезисы, октябрьские праздники…

А теперь о том, что в неоспоримо талантливых и скрупулезно выверенных стихах Каминского заставляет меня все-таки от них отстраниться.

«ТАКАЯ, ВИДАТЬ, КОЛЕЯ…»

Он думает, что если бы заранее знать всю ту жуть, через которую протащила Россию история в страшный век, то лучше было бы отказаться от такой истории. От такой страны, одержимой безумствами робеспьеров. И от такого народа, из которого выходят ищущие врагов обросшие до глаз дикари.

Тут мое коренное расхождение с питерским поэтом. Чудится мне в его отшатывании от бикфордовых шнуров готовность отшатнуться и вообще от нашей истории. Заменить ее на менее горькую, что ли. Без робеспьеровских безумцев и швейцарских умников. Не соглашусь.

Если ты уже выбрал, если уже почувствовал и принял бытийное единство с тем, что сделало тебя личностью, измена такому единству — конец личности.

Связь с тем, что тебя породило, — не просто подчинение случившемуся. Это твой выбор.

В разные эпохи по-разному. Это может быть школьный класс, может быть религиозная доктрина, может быть клочок земли или горная круча. Это может быть зов предков, о которых ты знаешь, или зов потомков, в появление которых веришь. Или голос крови, которой ты принадлежишь. Или готов принадлежать. Но это — выбор. Твой выбор, твой путь, твоя судьба.

Мой выбор совершился. Это — мой народ. Русские. Без всякой «гордости» и без всякого намека на национальное самомнение. Трезво и крепко.

Это то, что сделало нас народом. И держит нас вместе.

Зависит оно или не зависит от состава генов, от наследственности, от места, где проходит жизнь? Зависит, конечно. Но решает, повторяю, выбор. Если я сказал себе, что я русский, значит, я русский. И держусь этого решения, несмотря ни на что. Отпадение — конец личности, будь то чернота подлого предательства или голубизна чаемой эмиграции. Гибель моего народа — конец моей личности. Что бы ни было с моим народом — это моя судьба.

А если жизнь народа полна горечи? Все равно я с ним. Опять какая-нибудь напасть? Все равно.

Нельзя улучшить?

Мое-то поколение верило, что человека можно улучшить, перевоспитать ветхого Адама в нового. Опыт показал, что улучшить человека нельзя, его можно только на время умиротворить. Эта перемена веры — беда моего поколения, крах надежд идеалистов-«шестидесятников». Но это участь моего народа. От которого я не отступлюсь ни при какой смене флага, гимна, имени или граничных пределов. Все перемены — на памяти, на глазах, на паспортных бумажках. Но никакие перемены, перестройки или перевороты не могут лишить меня того неопределимого и неотменимого, что меня создало: русской судьбы, русского имени, русского языка, на котором мне было возвещено Слово.

Какие бы швейцарские робеспьеры или голландские жестянщики ни потрясали мое духовное пространство, я жив, пока дышу этим пространством. Царское ли оно, советское, республиканское или федералистское, всемирное или калужско-тамбовское, пусть все перемешивается, но — вокруг точки выбора. Что мой народ стерпит, то и я стерплю. Там, где мой народ окажется, там и я.

Вот почему я отшатываюсь от пронзительно-талантливого стихотворения Евгения Каминского и приемлю пронзительно-талантливое стихотворение Евгения Степанова.

Эпоха распиленных грантов,

 Эпоха фальшивых талантов,

 Эпоха войны и вранья.

 И я здесь — так вышло — и я…

«И Я ЗДЕСЬ — ТАК ВЫШЛО — И Я…»

И война никуда не денется, и вранье придется расхлебывать, и таланты выискивать в потоке литературной лжи. Степанов все это знает. И я…

Эпоха большого гоп-стопа,

 Эпоха фейсбучного трепа.

 Такая, видать, колея.

 И я здесь — так вышло — и я…

Выучу и что такое гоп-стоп, и что такое фейсбук, хотя оно и отскакивает от языка. Но сам язык неотменим. У голландца — голландский. У меня — русский.

Лачуги, лачуги, хоромы.

 Эпоха Фомы да Еремы.

 И — музыка-ворожея.

 И я здесь — так вышло — и я.

Лачуги перестраиваются в небоскребы? Пусть. Хоромы могут опять превратиться в детдома? Могут. Небритый бомж будет вспоминать, откуда он: от Фомы или от Еремы. Но ведь и я — от этого же «гормона». И не одинок. Что бы ни было с моим народом, пока народ существует — я с ним. Иначе меня нет.

Или как Ахматова:

«Я была тогда с моим народом, там, где мой народ, к несчастью, был».

Telegram Вести.UZ Подписывайтесь на канал Вести.UZ в Telegram
Загрузка...
Загрузка...

Мы используем cookie-файлы для наилучшего представления нашего сайта. Продолжая использовать этот сайт, вы соглашаетесь с использованием cookie-файлов.
Принять
Политика конфиденциальности