Творчество ташкентского поэта Рифата Гумерова достигло своего пика зрелости. Его последняя поэма говорит о времени и о себе.
Рауф ПАРФИ, Народный поэт Узбекистана
«Я уже несколько десятилетий знаком с творчеством Рифата Гумерова.
Это, безусловно, одаренный человек, ищущий художник, пробующий свой талант в различных поэтических формах, идущий на риск и всегда добивающийся успеха.
Неистребимая энергия, обостренное поэтическое самолюбие, вкус к языку и понимание механизма искусства – все эти основополагающие качества в творчестве Рифата присутствуют.
Увлечение авангардистской эстетикой, какая-то особая раскованность письма, грубоватая самоирония и открытость чувств – создают характерный творческий образ, узнаваемый с первого взгляда…».
Бахыт КЕНЖЕЕВ, Нью-Йорк, США
«Рифат – уникальный человек, хотя бы потому, что он – русскоязычный литератор, еще и подлинное духовное звено между культурой России и Центральной Азии.
Он – неутомимый проводник и хранитель духовности двух великих культур, блюститель евразийского альянса. Он прекрасно понимает – за этим альянсом большое будущее.
Идею общего будущего двух великих культур он выразил в своем проекте «Антология современной русской литературы Центральной Азии» в 50-ти томах (1975-2025)…»
Геннадий КАЦОВ, Нью-Йорк, США
«Рифат Гумеров родом из Ферганы – и судя по его стихам, по пронзительной набоковской ноте в связи с воспоминаниями о детстве, эти «другие берега» все так же рядом и ничуть от поэта не удалились – они сохраняются/остаются в его текстах, словно молитва, молебен и мольба; как щемящий рефрен, на повторе, который проходит через всю биографию: «Господи, как хорошо было мне – / В этом забытом Богом маленьком городке, / В этом зеленом и солнечном маленьком городке, / В этом любимом Богом маленьком городке».
А судя по посвящению в одном из текстов недавно ушедшему поэту Шамшаду Абдуллаеву, для Рифата Гумерова не просто название имя собственное одной из поэтических школ современного Узбекистана – «ферганская»: в поэтике Гумерова родовые признаки этой школы и значимы, и знаковы…
Любопытно, что Гумеров вспоминает об эстетически близком этому кругу поэте Викторе Сосноре: «Я воспевал базары, персики и виноград, / Рай обещал любимой – да не пускали грехи. / В 20 лет самолетом я прилетел в Ленинград, / И Виктор Соснора слушал мои стихи…»
Представляю, что такому слушателю… вряд ли могли не понравиться такие строки: «Совпал по форме кофе и стакан. / Тень профиля на стенке, как чеканка. / В полночной раковине тонет таракан, / Как Тараканова – княжна и самозванка…»
Равно, как Лин Хеджинян, с которой я познакомился ещё в 1980-х в СССР, из калифорнийской «Лэнгвич скул» пришлось бы по душе: «Когда восклицательный знак устаёт, – / Он становится вопросительным…»
Здесь любопытна проходящая через ряд текстов Гумерова мысль о конечности речи, как и о конечности жизни человека, что Людвиг Витгенштейн в «Логико-философском трактате» обозначил жестко и прямолинейно: «Границы моего языка – это границы моего мира».
В этом плане восточная мудрость зарылась в вечность глубже, и Джалал ад-дин Мохаммад Руми в «Поэме о скрытом смысле» говорит: «Тишина – язык бога, а все остальное – плохой перевод».
Рифат Гумеров, осваивавший поэтико-философский язык в Литинституте им. Горького и познавший, как и чем жжет сердца людей глагол, словно отвечает им обоим: «Добро пожаловать в мою жизнь! / Сжечь после прочтения…»
А уже дальше, в пост-уитменовском духе доводя мысль до гротеска и сюрреализма, отмечает: «Мысль изреченная есть ложь…» – / И я молчу, почти что без акцента…»
По-моему, для поэта в высоком смысле этого слова, резюме не столь отчаянно смелое, сколь ожидаемое.
Об авторе:
Рифат Гумеров – поэт, прозаик, переводчик, культуролог, издатель.
Окончил Ферганский Государственный педагогический институт им. Улугбека, Литературный институт им. Горького, учился в аспирантуре Ташкентского Государственного университета.
Публикуется с 1974 года.
Член Central Asian Pen Club, член Русского ПЕН-Центра, Почетный член Союза русскоязычных писателей Болгарии, член Союза писателей Узбекистана, член Совета по русской литературе СП Узбекистана.
Автор книг “Високосное лето”, 1989, “Рисунок звука”, 1990, “Dixi”, 2003, «Рожденный степью», Москва, 2014.
Основатель и издатель Международного проекта – Библиотека «Евразия».
Основатель и издатель «Антологии современной русской литературы Центральной Азии (1975–2025)» в 50 томах.
Лауреат Международной премии «Евразия» (Москва, 2025).
Главный редактор альманаха «ARK» и альманаха «Слово».
Живет в Ташкенте.
Поэма-дастан «Рифат-наме»
«В три года я сумел язык воспринять.
В четыре – камни я кидал. Дни мои!»
Махтумкули
Об авторе и поэме:
Родился в 1958 январе; поэма «Послужной список» (по латыни Curriculum vitae) рассказывает не только внешнюю канву биографии автора, но и историю его внутреннего мира, так что писать справку о его жизни равноценно похищению интриги сюжета. Поэтому не будем разочаровывать читателя, тем более что его ждут эффектные обороты, повороты и виражи, как изящной словесности, так и натуралистической реальности.
Предисловие
Может быть, это быль, может быть, это сон,
Можно это назвать сумасшедшим и глупым бредом.
Это может быть будущим светом или мраком прошедших времен,
Или это великий дастан, сочиненный великим поэтом.
Словно вышел я весь из картин Сальвадора Дали,
Из ста лет одиночества… Весь я – реальная небыль…
И по жизни иду я, ногами касаясь земли,
Головою своею упираясь в огромное небо…
Действующие лица:
Гумерова Бек Мансур Ракия Бадреддин-кызы (1925–2017) – моя мама.
Дамир, Динара, Шамиль,Чингиз, Ракия – мои дети.
Ганс – немецкая овчарка, моя первая и последняя собака, мой сыночка, жил со мной с 2-х месячного возраста до 8 лет.
Евгений Долматовский, Лев Ошанин, Арсений Тарковский, Олжас Сулейменов, Андрей Вознесенский, Булат Окуджава, Виктор Соснора, Юнна Мориц, Анатолий Жигулин, Юрий Кузнецов, Николай Рубцов, Александр Еременко, Алексей Парщиков, Бахыт Кенжеев, Борис Рыжий, Рауф Парфи, Александр Файнберг и многие другие – мои поэты.
Фергана, Самарканд, Ташкент, Джамбул, Алма-Ата, Москва, Ленинград, Киев, Бухарест, София, Франкфурт-на Майне, Амстердам и многие другие – мои города.
Семейные фотоальбомы, виниловые пластинки, видео и аудиокассеты, записные книжки, рисунки, открытки, письма, телеграммы, вырезки, записки, билеты, черновики, грамоты, дипломы, сертификаты, старые документы, картины, книги, журналы, газеты – мой архив.
Здесь нет выдуманных событий и вымышленных героев. Все эти люди действительно жили, а события действительно происходили во всех моих городах во второй половине прошлого 20 века и в первые десятилетия нынешнего 21 века.
Из разговора с Чулпан Хаматовой
Чулпан Хаматова: “А я все детство на вопрос «Как тебя, девочка, зовут?» отвечала: «Оля, Маша, Наташа, Лена». Дома я рыдала и требовала себе нормального человеческого имени…”
Рифат Гумеров: – У меня в детстве была такая же история. Мне было года 3-4, и я тоже спрашивал маму – зачем меня Рифатом назвали?
– А как тебя надо было назвать? – вопросом на вопрос отвечала, смеясь, мама.
– Ну, Витя, или Коля… – отвечал я…
Мое отчество, мое отечество,
Мой род и моя порода…
Я в генетическом фонде человечества
С 1958 года…
В 2 года я открыл себе белый свет,
В 3 года я узнал имя свое – Рифат,
В 4 года узнал буквы и пытался до 100 считать…
Свою первую книгу я прочел в 5 лет –
И с тех пор не переставал читать…
Полеводство, село Уч-Арал
Мне подарила мама
Красный воздушный шарик.
А шарик из рук моих вырвался,
И ветер его унес.
Целый день я смотрел на небо,
А вечером только увидел,
Что шарик, с неба упавший,
Лежит на краю земли.
Я маме мой шарик показывал,
Я плакал, к нему тянулся…
А мама смеялась:
– Глупенький,
Да это же просто закат…
Из воспоминаний
В 5 лет я похоронил своего отца –
Безымянна его могила в селе Уч-Арал…
Осталась его фотография в пол-лица,
А что такое безотцовщина – я только потом узнал…
С 6 до 8 я жил в интернате,
Не путайте с интернетом, это просто детдом.
Ел макароны с хлебом и спал на железной кровати,
И даже сейчас не хочу вспоминать о том…
А потом к нам, детям, приехала наша мама
И увезла нас всех в благословенную Фергану…
И там, в букваре я читал, как мама мыла раму,
И там я узнавал огромную нашу страну…
С 8 до 16 я учился в 22 школе,
Книги читал на уроках и со школы сбегал в кино…
Козу Маньку я пас на колхозном поле,
И боксом я занимался на стадионе у Гороно.
В 17 лет, когда я стал мужчиной –
Я шел домой, и огромной была луна…
И звезды звенели над всей Ферганской долиной,
И сверкала в ночи, как созвездье, моя Фергана…
В 18 лет я учился в джамбульском пединституте
И полюбил Гульнару, дочь казахских степей.
И ездил в желтом Икарусе на 29 маршруте,
И пил я «Чимкентское» пиво, и слушал я Yesterday…
Фото из семейного альбома. Гульнара
В себе несу я грохот водопада
Из горного высокого села…
Я помню луч и на плече – пчела,
Парчовый луг, арчовая прохлада…
Змеей крутила кольца автострада
На высоте парения орла…
Смешно откинув челочку с чела
Смеялась девочка… И ничего не надо
Выдумывать… Свободный вольный мир
Вдруг проступил в каком-то озаренье…
От вспышки магния останется мгновенье –
Цепями гор увешанный Памир.
А дама треф вдруг превратится в блеф.
Цепь города рассыплется на звенья.
Ждет смерть свою – свое освобожденье –
В железной клетке одинокий лев…
Джамбул. Гульнара
– Вся моя жизнь д о т е б я – была о д и н о ч е с т в о м – о чем я даже не подозревал, пока не встретил тебя…
Гульнара, солнце твоего имени растопило мое холодное сердце, солнце твоего взгляда растопило мои глаза… А когда-то мой голос в безднах блуждал беззвучно – не находя тебя…
А когда-то – когда я не знал тебя – шел к тебе, – цветы моей тоски росли на дорогах моих, на дорогах моих – оставленных моими ногами…
Б е с к р а й н о с т ь измеряет нашу цель. Тысяча и одна песнь, три года и один час… Зашифровано имя твое в сердце моем… В очаровании глаз твоих я растаял и потерял себя…
Н а парусе корабля моего написано имя твое, Гульнара, – остров мечты моей… Глаза мои в зеркале глаз твоих, и в сердце моем дождь твоих слез прошел…
Теплая б л и з о с т ь крови нашей… тишина свою душу мотает в клубок. Солнце, спускаясь с облаков, кажется, съежилось в воде. Осень, желтыми листьями свесившись с д е р е в ь е в, спускается по капле устало. Мы добирали остатки нашего жаркого лета, Гульнара…
Если бы я не нашел себя в сердце твоем – душа моя плакала бы в своем о д и н о ч е с т в е … Вся моя жизнь д о т е б я – была о д и н о ч е с т в о м – о чем я даже не подозревал, пока не встретил тебя…
Джамбул
И слова мои катались камешками во рту,
И спать не давали мне первые мои петухи…
В 19 лет я приехал поездом в Алма-Ату –
И Олжас Сулейменов слушал мои стихи…
Я воспевал базары, персики и виноград,
Рай обещал любимой – да не пускали грехи.
В 20 лет самолетом я прилетел в Ленинград –
И Виктор Соснора слушал мои стихи…
Базар № 1. Читал Виктору Сосноре
Бьет жизнь ключом –
да все по темечку!
В ушах гудят колокола…
Трещит арбузом голова –
И мысли спелые,
как семечки…
Иду,
выплевывая их
В свою заветную тетрадку …
Вокруг – прилавки,
словно грядки,
Над ними – пугалами – бабки
Мне шепчут вслед:
«Наверно, псих…»
Базар № 2. Читал Виктору Сосноре
Базар в Бухаре благородной
Шумит, как шестьсот лет назад.
Хожу по базару голодный
И пробую всё подряд.
Хожу по базару и слушаю,
Стою пред вратами старинными.
И только ишак свои уши
Распластал
самолётными
крыльями…
Билет на скорый поезд №5 «Ташкент – Москва».
Из окна вагона
Оттуда – где был Моисей пастухом, пастухом,
Грусть усталых веков – в их глазах, в их глазах, в их глазах…
Две стальные черты зачеркнут вдруг дорогу в пустыне, –
По которой вела караваны верблюжья звезда –
И библейские луны катились, как дыни, как дыни,
Из той ветхости ветхой, далекой – оттуда, оттуда
Александрийским стихом
По безводной и жаркой пустыне
Караванами пыльными плыли и плыли верблюды…
Сквозь сыпучесть времен, сквозь зыбучесть барханов, барханов,
Из той ветхости ветхой, далекой – оттуда, оттуда
Сквозь бездушное небо пустыни, ни разу не бывшей в слезах,
Величаво плюя на царей, фараонов и ханов,
Караванами пыльными плыли и плыли верблюды –
Непустым исключеньем пустынных, старинных законов…
И в глазах верблюдов замелькают отныне, отныне –
Поезда, поезда, поезда…
Караваны вагонов…
Из записной книжки. 20 лет
В двадцатый раз я неужели
Из лета вышел, как из леса…
Леса, как лисы, порыжели.
А это осень. Всем известно.
Нисходят мысли о серьезном.
Хоть говорю я им: «Пошли вы…»
И стынут в воздухе морозном
Слова лиловые, как сливы…
Билет «Фергана – Москва». Рейс №680
Я улетаю, улетаю.
В огромном небе я растаю.
Так почему ж не веселиться,
Так почему же мне не петь?
А ты, прощая и прощаясь,
Рукою машешь, словно птица,
Рукою машешь, словно птица,
И лишь не можешь вслед взлететь…
Москва
Четыре тысячи верст до первого москвича,
Четыре тысячи верст до Москвы-столицы…
Вы не замечали, как радиоволны и саранча
Свободно переходят границы?
Черно-белое фото – лицо оттеняет листву,
Молодые глаза добавляют к портрету штрихи.
В 21 самолетом я прилетел в Москву,
И Андрей Вознесенский слушал мои стихи…
В 22 я студент. Alma Mater моя – в Доме Герцена,
Твое горькое имя – не устану тебя вспоминать.
Здесь поэтов – на рубль ведро, и каждому хер цена,
Город-герой Москва, Тверской бульвар, 25.
Ресторан ЦДЛ – Пестрый зал, и буфет, и Дубовый,
И я грузчиком здесь накормляю поэтов своих…
В 23 весь в усах и в джинсах, молодой и суровый,
Выход с черного входа был всегда для двоих…
Москва. Казанский вокзал
О столице пел ветер цыганский,
И дорога катилась мне скатертью…
Но я был сиротою казанской –
У Казанской своей Богоматери…
Всё развеют ветра, как листву.
Я стоял – на сей раз устоял…
А я думал, что знаю Москву,
А я знал лишь Казанский вокзал…
Москва. Улица Поварская. Ресторан ЦДЛ
Как бомба – сброшенный помёт
На голове полёт закончит.
А хочет это иль не хочет –
Кому попало – тот поймёт…
Я шел в распахнутом пальто –
Как гардероб с открытой дверцей…
Внутри вытряхивалось сердце
И в ноги падало вальтом!
Не оттопыривали «мани»
Штанов безденежных карман.
Я в жизнь входил – как в ресторан,
С рублём единственным в кармане.
Москва. Пушкинская площадь
У памятника Пушкину
Под ливнем проливным,
У памятника Пушкину –
Стою, как перст, один…
Бежит, спешит прохожий
В кафе, в кино, в метро…
Жевать в тепле пирожное
И пить в тепле ситро…
У памятника Пушкину
Стою я под дождем…
Вдруг слышу – голос Пушкина:
– Ну что ж, брат, подождем?..
Стоим… И ты, прохожий, –
Завидуй – не зови!..
У памятника Пушкину –
Я – памятник Любви…
Малаховка
В чужом саду цветы – цветочки
Я ночью рвал, а днём дарил …
Чужих стихов три тыщи строчек! –
Тебе по-царски посвятил…
И, кажется, счастливым был,
Когда на выпуклые точки
Сосков, набухших словно почки,
Под вырезом твоей сорочки –
Мой взгляд робеющий косил…
Москва. Измайлово
На старой громовой «Москве»
Стучу стихи, как дятел.
На колокольном языке
Своих стихов создатель.
Роняю слоги, как листву,
На всю притихшую Москву.
Живу в Измайловском лесу…
– Ау, издатель!..
Наследник-1. Читая Чехова
Черным горячим асфальтом залив
Траву–мураву, куда белый налив
Падал ночами бесшумно и мягко, –
Черным горячим асфальтом залив,-
Старые яблони – белый налив,
Ветки которых трещали, как выстрелы,
Белой зимою от белого снега,
Старые яблони – белый налив,
Ветки которых трещали, как выстрелы –
Вырубил –
Черным горячим асфальтом залив…
Дворец – словно памятник яблоням – выстроил…
Деревня. Лето. Хорошо…
Хороша деревня!
Деревенька древняя.
Птицы на деревьях …
Благодать!
После сладкой ночки –
Солнечным денечком –
Буду я в тенечке
Чехова читать…
А читать устану –
Я читать не стану.
И писать не стану –
Наплевать!
Захвачу корзинку
И соседку Зинку –
И пойду малинку
Собирать…
Деревня. Пейзаж
На поле изумрудном конь стоит.
Доволен конь – он радуется лету.
Доволен конь – по горло сыт травой,
Работой сыт, дорогой грунтовой.
И, вообще, сегодня – выходной…
Смешливый шмель назойливо гудит
Коню на ухо – что-то по секрету,
Он словно просит у коня совета.
И молча, в знак согласного ответа –
Премудрый конь кивает головой…
Деревня и город
Дворники сыпят соль
на асфальт тротуаров,
словно на черный хлеб…
За ними бредут
белоснежные овцы
и лижут соленый лед…
Малаховка. Адам и Ева
А древо с тенью – рай с тоской.
Был сад Эдемский под Москвой,
Где нас пустили на постой.
А это было в декабре.
И вместо яблонь – во дворе
Стояли сосны в серебре.
А високосный год лесами
Всё удалялся. И возами
Возили люди ёлки в дом…
А мне не выплакать слезами
Тебя – с печальными глазами,
Закат последний за окном.
А мне не выстрадать стихами,
Не передать на полотно…
А это было так давно!
А это было лишь неделю –
Волшебный рай – на самом деле –
Стояла в банке ветка ели.
Декабрь. Сосны. И окно…
Подмосковье
О, юность! Бездомный год!
Ты – память – его не трогай!
Кто знал, что наш год пройдет
Своею обычной дорогой?
Воздушного замка не стало,
А память назад вернет.
Закрою глаза устало –
Юность. Бездомный год.
И лето в бездомном году.
Мы рядом – и что еще надо?!
… лишь яблоко райского сада –
Оскоминою во рту…
Москва
Родимый дом – мой порт приписки! –
Казался маленьким и тесным…
А путь в столицу был не близким –
Но мне хотелось стать известным!..
Я торопил судьбу: – Скорей!
Зачем? – не знаю, хоть убей!
А сам без крыши, без прописки –
Жил – как московский воробей!..
Москва. Яуза
Над Яузой горбатятся мосты…
И я – горбатясь над столом полночным –
Все рву в остервенении листы,
И бьюсь – как рыба – над сравнением неточным…
Над Яузой горбатятся мосты…
А за мостом – в огромном сером доме –
Живет царевна… На мосту застыв –
Я тыщу раз прикуривал в ладони!
Как осенью слетают листья с древа –
Пусть так слетают со стола листы…
И пусть не спит в том сером доме дева…
И пусть над Яузой горбатятся мосты!
Москва, улица Добролюбова, 9/11,
общежитие Литературного института
…и крошки со стола сметать
По-холостяцки! – сразу на пол…
И раз в неделю подметать
Весь мусор – в угол,
под кровать…
И под матрасом брюки гладить…
И ждать
Тебя, –
Того не зная…
Москва. Тверской бульвар
Ругаю площадь городскую,
Бульвар вульгарный,
Скверный сквер…
И весь в тоске
Затасканной и древней –
Я на Тверском
Тоскую о деревне…
В деревне же – тоскую
О Москве…
Красота.
Москва. Третьяковка.
Многоликий твой образ соткан
Не греховным моим языком…
Как из тысяч
и тысяч окон –
Ты выглядываешь из икон…
Москва. Метро «Кузьминки»
Легко – не думать и шагать,
Глотая кислород.
Идти с тобою и не знать,
Где ждет нас поворот…
Мне провожать тебя легко –
Весь мир в цветных картинках!
Хоть и живешь ты далеко –
У черта на «Кузьминках»!
Малаховка
Я на даче…
Живу, как в берлоге.
Тишина, покой и уют.
Ливнем хлынувшим – строки и слоги
Днем и ночью мне спать не дают.
Зимний день…
И распахнуты шторы.
У окна стоит письменный стол.
Под ногами, качнувшись рессорой,
Заскрипел половицею пол.
У стены
дровяного сарая –
В рамах окон – стоят две сосны…
Ходят ходики – перевирая,
И два месяца – до весны…
Томилино
Истомила ты меня.
Истомила меня…
Ах, ты, девочка моя,
да из Томилина!
Пусть гудят колокола,
да пасхальные!
Пусть горят мои глаза,
да нахальные!
Пусть горят мои глаза
из-под чуба!
Мне б добраться до тебя,
мое чудо!
Мне бы ноги – в стремена!
Дам полцарства за коня!
Ах, ты, девочка моя,
да из Томилина!..
Сяду чинно в электричку.
В кулаке – билет.
Буду ехать долго – д о л г о…
Да хоть тыщу лет!
Чтоб сказать тебе три слова:
– Ты пойми меня!
Чтоб сказать тебе три слова:
– Не томи меня!
Чтоб сказать тебе три слова:
– Ты люби меня!
Ты люби меня!
Ах, любимая…
Моя девочка,
да из Томилина…
Москва – Жаворонки
Вокзал и ночь…
Я позабыть не смог
И не смогу…
И в сердце сберегу –
Свет фонарей
На матовом снегу,
Печальный
И прощальный огонек,
И поезда
Простуженный гудок, –
Как-будто – «до свиданья» –
На бегу…
Москва. Метро Баррикадная. Март
Уже давно оскома на ногах
От мартовского снега – надоевшего…
Но вот сегодня первые проплешины
Вдруг задымились в радостных глазах!
Иду – и улыбаюсь всем прохожим –
И девочкам, и женщинам седым,
И девушкам – красивым, молодым –
Похожим на тебя и непохожим…
Нежин
Я с тобою буду нежен.
Мы уедем в город Нежин,
Где никто меня не знает,
И никто не будет знать…
Надрывать не будешь глотку –
Перестану пить я водку,
Перестану жрать я водку,
Перестану я гулять…
Я найду себе работу,
В воскресенье и в субботу,
Даже в день Восьмого марта –
Буду я – как вол – пахать…
Мы уедем в город Нежин.
Я с тобою буду нежен,
Я с тобою буду нежен,
Буду видеть лишь тебя!
Будем жить с тобой – как люди –
И слова твои забудем,
И слова твои забудем:
– Не уедешь…
От себя…
Из газетной вырезки. На практике в районной газете
Мой шеф послал меня подальше –
За очерком в три сотни строк!
Совхоз «Победа» – это значит:
Жара – за сорок! – и песок…
Попутки мчали, как собаки,
А мне казалось, что стоим,
А если вспыхнут бензобаки,
Мы тут же к солнышку взлетим!
У выцветшей Доски Почета
Затормозил наш грузовик.
И даже там – на желтом фото –
Вовсю потел передовик!
Из записной книжки. Огурец
По первому снегу шла печальная девушка.
А навстречу ей – парень в распахнутом
Пальто и без шапки.
– Хорошо – спросил он девушку.
– Хорошо, – ответила она.
– Огурец хочешь? – спросил парень.
– Хочу, – ответила девушка.
Тогда он вытащил из кармана
Своего пальто – огурец.
Огурец был зелёный и в пупырышках.
Наверное, от холода…
Из записной книжки. Или…
Красивая женщина –
Фортуна –
Повернулась ко мне
Своим пышным задом…
А я смотрю и не могу понять:
Хорошо это или плохо?
Автопортрет № 1
Шел пьяный дождь в осенний вечер.
Он шел и шел. А я стоял.
А дождь все шел – казался вечным.
Он был расстроен, как рояль…
Заботясь о своей судьбе –
Все птицы умные – на юге…
А на столбе, а на столбе
Ворона вертится, как флюгер…
Автопортрет № 2
Одет небрежно. И небрит.
Как кактус и как ёж – колюч.
И невезуч –
Хотя работаю, как мул…
И голос мой скрипуч,
Как стул
Из ильфпетровской дюжины…
Под тяжестью осенних туч,
В январский день завьюженный –
Карман мой пуст и не звенит…
Зато я рифмами набит!
Зато грядет и мой зенит!
Зато вполне заслуженно –
Я буду знаменит.
Из записной книжки
Тропинка – ведущая в лес – напрямик.
Рябина рассыпана кистями.
И осень безжалостно рвет черновик
Летящими желтыми листьями.
И лето пропало. И горечь остра.
И застыл очарованный воздух.
И в небо взлетают искры костра,
И превращаются в звезды…
Малаховка. Ночь
Растаял снег. Весенний. Рыхлый.
Шел дождь немного погодя.
И где-то там, вдали, затихли
Шаги прошедшего дождя.
Не замочить стараясь ноги,
Я шел. Но встал, – как столб, – когда
Увидел – в луже на дороге
Стояла звездная вода.
Из армейского альбома
По потолку гуляет муха
Вниз головой и вверх ногами…
Скрипит дневальный сапогами,
Сосед, земляк – храпит мне в ухо…
А завтра снова крик: «Подъём!»
Прибавит к службе новый день…
А мы сапог или ремень
Спросонок сразу не найдём…
И до обеденного часа –
Сто километров! – строевым …
Солдатской кухни сладкий дым…
На ложке надпись: «Ищи мясо!»…
Из армейского альбома
Свой шаг печатали солдаты,
Да с песней,
вышедшей из моды…
И замирали пешеходы.
И замирали автоматы –
Вдоль тротуаров – с газ-водой –
Когда бывалый запевала
Тянул с приятной хрипотцой:
«Не плачь, девчонка, пройдут дожди,
Солдат вернется – ты только жди…»
И в этот миг мне показалось,
Что и у нас вся жизнь осталась,
Что и у нас все впереди.
А между нами нет
и нет
Ни километров и ни лет…
Свой шаг печатали солдаты –
И я шагнул за ними вслед…
И прошлым пахли сапоги
И гуталином.
А я с гражданскою тоской,
Со штатским сплином
Шагал чуть сзади…
Да не с той
Ноги…
Из армейского альбома
Еще нескоро твоя свадьба, –
Как выстрел! –
грянет, просвистит…
А мой карман – почтовый ящик –
Твоими письмами забит.
Александр Пушкин. Болдино
Спустя два века, голову склонив,
Я в осени стою под сенью сосен…
Не кончится вовеки, наступив –
Пора пера
и Болдинская осень…
Сергей Есенин
Наивно ночью плакал дождь
И, как дитя, уснул в слезах.
Тоскует голубая дрожь
В твоих лесах… В твоих глазах…
Дрожат на ветках капли слез.
Дрожит от холода осока…
И, несмотря на россыпь звезд,
Луна белеет одиноко…
Бедная Лиза. Читая Карамзина
Хворостинкой,
хворостинкой
тоненькой, как паутинка –
гонит Лизонька гусей…
А на солнце
кости греет
добрый дедушка Евсей…
Умер дедушка Евсей.
И зарезали гусей…
И с сумою ходит где-то
сиротинка
Лизавета…
Лиза, Лиза…
Лизавета…
Ни ответа – ни привета…
Только носит паутинки
Бабье лето…
Бабье лето…
Николай Рубцов
Я был в бригаде лесорубом.
Я лес валил – летели щепки!
На перекуре наши губы
Сжимали «Приму», как прищепки…
Стихи любимого поэта
Я про себя шептал лесам.
В зубах мужицких сигареты
Чадили, словно фимиам…
Фото из семейного альбома. На Памире
Усталость гор. Прохлада ветерка.
Конец дорог.
Луна катилась в юрту сквозь отверстье.
В «Спидоле» чабана пищала рация…
Собаки – с годовалого телка –
Ловили блох
В своей косматой шерсти,
Клыками клацая…
Фото из семейного альбома. Карпаты
Дополз я еле-еле
И лег в траве.
В альпийском стиле ели –
Как на ковре.
Чуть слышен лай собаки.
Подняться лень…
А на дорожном знаке –
Бежит олень…
Фото из семейного альбома. Каир
Был январь.
Стояло лето…
Все смешалось:
Быль и небыль,
Запах яблок и бензина,
Рев осла и визг резины,
Небоскребы, магазины,
Тьма ночная, луч рассвета
И, как шпиль вонзенный в небо –
Тонкий голос муэдзина –
Продолженьем минарета…
Джеку Лондону
Подходят к причалу твои корабли…
Полгода нога не касалась земли!
Пусть якорь клыкастый, как пес – на цепи!
Быстрее к подружкам! Свой фрак нацепи!
Рыбак без подруги, как сейнер в степи…
По трапу –
на берег!
Быстрее, рыбак,
Походкой рыбацкой, враскачку – в кабак!
Стоят на причале твои корабли…
И галстук на шее – обрывком петли…
Из записной книжки
Не помню я – в какие лета
И за какие там грехи –
Распяли на кресте Поэта.
Он на кресте читал стихи.
И к поэтической Голгофе
Стекались тысячи людей.
Анфас разглядывали, профиль –
И осуждали все судей.
И говорили: – Голос Божий!..
И кое-кто слезу ронял,
Стихам внимая с умной рожей…
А вот с креста никто не снял!
Москва. Седьмое небо
Я
с высоты
седьмого
этажа
Смогу перешагнуть на небо
седьмое тоже –
Это можно!
Хоть люди говорят:
– Нельзя…
Я напишу,
как пишут дети
На чёрном тротуаре мелом…
Но напишу не мелом –
телом
На тротуаре –
своим телом!
Мы все живем на жёлтом свете!
Хоть люди говорят:
– На белом…
Вонзить
в ночное небо
взор
И не увидеть – невозможно –
Летящий
так
неосторожно
Кроваво-красный метеор –
Птенец,
упавший из
гнезда…
Горящий красным светофор –
На красный свет идти мне можно!
Хоть люди говорят:
– Нельзя…
Птенец,
упавший из
гнезда –
Мы друг на друга так похожи!
Пусть люди скажут:
– Ну и что же…
Но я шагну –
и мне поможет
Моя
зелёная
звезда…
Москва. Квартира №50. Михаил Булгаков
Я прошу вас – тишины!
От затмения луны
Наша ночь белее мела.
Чёрной ночи белый клык.
Белой ночи чёрный клык:
Азазелло!
Восклицала ночь и пела:
– Занимайтесь люди вело –
спортом люди занимайтесь!
Ничему не удивляйтесь!
Алилуйа, Азазелло!!
Целовался целовальник
С королевой Изабеллой
И луны касался тенью
Пролетающего тела:
– Азазелло!
Что поэма, что новелла –
Воспевайте:
– Азазелло!..
Азазелло – не новинка!
Ночь – ты старая пластинка:
– Азазелло, Азазелло …
Что, заело?..
В пасти ночи клык луны,
Словно фикса золотая.
Словно фикция простая…
Выбьем клык и вгоним в землю –
На попа – поп-арта стелла,
Громким криком, стоном – Стелла:
– Азазелло – и Аминь!
Стала стелла тишины…
В моей пасти клык луны.
Говорите – не созрело?
Пусть не клык, не в этом дело!
Пусть не клык, а крик луны:
– Азазелло !!!
Из воспоминаний о ЦДЛ. Анатолий Жигулин
Я жил в стране Фантасмагории.
Там нет людей – одни фантомы.
Там с головами ходят голыми,
На каждом черепе – изломы!
Не всем хватает спальных мест, –
В «России» люкс – дешевле стоит!
Петух там знает свой насест,
А бык комолый – своё стойло.
Ты – фантомас! Свою ничтожность
Не спрячешь бородой холёной…
Пусть невозможная возможность –
Пой, светик, в клетку заключённый!
Я пел. Я пел далёким близким,
Когда я жил в стране Табу.
Когда ночами с писком, с риском –
Выходят крысы на тропу!
Я пел в стране Фантасмагории,
Где нет людей – одни фантомы.
Где с головами ходят голыми,
На каждом черепе – изломы.
Прощался с юностью, как с братом.
Врубался в жизненный урок…
И, став персоною нон грата –
Залез в купе… Всему свой срок…
Мама
Я уехал на Север – за большими деньгами,
Где тайга и медведи под большими снегами.
Я хотел доказать не словами – делами:
Соболиную шубу подарить хотел маме!
Я уехал на Север. Мать осталась на юге.
Слова маминых песен напевали мне вьюги.
Я пахал и бухал наравне с мужиками.
Сколько раз умирал под большими снегами!
На собаках гонял, спал на шкурах оленьих…
А теперь еду к маме, но без шубы и денег…
Я поехал на Север за большими деньгами –
Соболиную шубу привезти хотел маме!
– Не богат, а горбат… – правду люди сказали.
Мама в старом пальтишке стоит на вокзале…
Фото из семейного альбома. Пятигорск
А я молодой и совсем не старый.
На моих электронных – 11.30…
Мне 28. Иду по бульвару.
Мелькают вокруг загорелые лица.
Пестреют афиши: «поет Анне Вески».
Иду я к любимой, сжимая букет…
И Лермонтов молод, красив и в черкеске.
А Лермонтов жил всего 27 лет…
Ташкент
В 28 – Ташкент. Первый сын и красавица дочка,
Динка-льдинка моя, и Дамирчик-дракончик родной…
Многоточье любил, почему-то не нравилась точка,
И тире я любил, спотыкаясь на запятой…
Из записной книжки
Недавно на белом свете
появились две маленькие мои
копии –
два маленьких гуттаперчевых гумерчонка…
Когда меня не будет –
то на этой планете пусть иногда раздается
гумерический смех…
Динка-льдинка и Дамир-дракончик…
Оба похожи на китайских мандаринчиков
либо
на маленького Ли Бо …
Январь
Воркует с голубкой голубь.
Пусть воркует, как ему хочется …
Мои глаза прорубают прорубь
Во льду твоего одиночества
Из записной книжки
Беременные женщины
осторожно несут свои животы,
словно округлые аквариумы,
наполненные жизнью,
стараясь не расплескать её…
Беременные женщины
с очами, полными печальной радостью,
несут семя своего любимого,
не видя своих ног – семенят ногами,
словно пингвины…
Могильные холмики выпирают
животами беременных женщин,
плывущих над землёю,
словно дирижабли
и облака…
Когда я умру –
я буду лёгкой пылью
для ваших ног…
Дурмень. Баллада о несостоявшейся любви
Махну в Дурмень провинциальным дурнем –
Не спрятав (что?) в ширинку, как шпаргалку…
Пойду – грассируя – среди гундосых гурий,
А втрескаюсь я всмятку только в Галку…
Цветущий посох превратится в палку –
Ну что ж, заброшу палку я на полку…
А Галка меня выбросит на свалку:
«Себе дороже, – скажет, нету толку…»
Оружием в углу поставит скалку,
А в двери выставит два глаза – как двустволку…
Бездомный – я уйду – подобно волку…
Ну что сказать здесь даже Фейербаху?!
Хоть лоб мой крепкий, словно ледокол –
Но я же просто дыро-дурокол!
И красную я разорву рубаху
На красные флажки – твой частокол…
И в Средней Азии – как в средний век на плаху –
Главу свою я положу на стол…
Из старой пластинки «Let it be…»
А ты меня за все ругаешь,
В жену счастливую играешь…
Ну что ж…
Ругай меня, ругай –
За дикий край, за птичий грай!
Ну что ж…
Ругай за свою участь,
Ругай меня за невезучесть,
За то, что мне все трын-трава –
Ругай, лишь выбирай слова…
Ругай меня за даль провинций,
За ливень, что не кончил литься,
Ругай за первый след морщин,
Ругай меня, хоть без причин…
Ругай!
И все-таки люби…
Поет пластинка: “Let it be…”
В субботу вечером
Сижу за рабочим столом.
Готовлю очередную рукопись
С очередным посвящением:
«Моей любимой, единственной
и т.д.»
Моя любимая,
Единственная
Гремит на кухне кастрюлями,
Сковородками
и т.д.
При этом она ворчит –
Вначале мысленно.
Потом шепотом.
Потом вполголоса,
Что я (никому не нужный писака!)
Опять не сходил в магазин,
На базар
и т.д.
Когда децибелы ее голоса дорастают
До угрожающих размеров –
Я не выдерживаю.
Встаю.
Откладываю в сторону ручку,
Бумагу, стул, рубашку,
Джинсы
и т.д.
Потом наступает мир.
Она снова меня любит…
Я сижу за рабочим столом.
Готовлю очередную рукопись
С очередным посвящением :
«Моей любимой, единственной
и т.д.» …
Из старых записок. Любимая
1.
Весь белый день
В твоих глазах мерцают –
Осколки ночи…
2.
Я проснулся от шума дождя…
В комнате был полумрак.
Доверчиво прижавшись к моим сапогам
Стояли твои сапожки…
3.
Дрожащий ржавый лист не расстается с древом –
В него вцепился из последних сил…
И я, как лист, – боюсь с тобой расстаться…
Dixi *
тени слов
доля рептилий
звезды – глаза детей и
планктоны поэтов
улыбка – разрезанная ножом
кромка дыхания любимых губ
от весенней земли веет зачатьем
сусальные стихи и
красота не искаженная словами
первооснова – л ю б и т ь т е б я
как это мелко – говорят мудрецы
они не знают что значит –
л ю б и т ь т е б я
где они
_______________
*Dixi – я сказал… (лат.)
Киев. Love
Твои кудри – как пена,
Твои кудри – как пена морская…
Моя вена – как Вена –
Перерезана ниткой Дуная…
Рукава от жилетки –
С обрезанием бритвой “Gillette” …
Нервов нет для кокетки,
И денег для нищего нет…
Мне не милость, а малость –
Лишь пройти сквозь китайский забор…
Как языческий фаллос –
Вонзается в небо собор!
Я угроблю все ночи
В изучении хатхи и даоса…
Ночь не станет короче
Моего натурального фаллоса…
Скользит гомик по жизни – как рыбка,
И примета его – неприметность…
Но ножом я разрежу улыбку –
В тебя веруя, ветхозаветность!
В тебя верю, как Гоголь в Украину…
Гомикадзе – ее только тронь!
Пусть райцентр переходит в окраину,
И пусть скалится бритвой ладонь…
Незнакомка и всадница –
Сколько зим, сколько лет!
Своим пальцем заткнув свою задницу –
Даже гомик ей смотрит вослед…
До ресторанов Парижа –
лягушки поют о любви на своем языке …
(Песня акына)
Сиамские кошки поют о любви на своем языке…
И каракумский верблюд поет о любви на своем языке…
И бухарский ишак поет о любви на своем языке …
Летучие мыши поют о любви на своем языке…
Хоть для сереньких мышек летучая мышь тот же ангел –
Но серые мышки поют о любви на своем языке…
До ресторанов Парижа лягушки поют о любви на своем языке…
«До и после полуночи» – видеодевы и видеодивы – на видеоклипах
в видеогипсовыхвидеоклипсах (это одежда на них!) –
в полуголеньком виде поют о любви на своем и чужом языке…
Я же люблю тебя на всех языках – которые были, которые есть и которые будут –
Арабское имя «РИФАТ» дал мне отец мой – татарин – люблю тебя именем, что на арабском – скромное слово «ВЕЛИЧИЕ» …
Фамилия мне – «ГУМЕР» – она же «ОМАР» и «УМАР» или «УМР» –
что по-арабски значит: «ПАЛОМНИК» и «ЖИЗНЬ» –
люблю тебя жизнью своей, я – твой «ПАЛОМНИК» ,
а ты мне – МАДИНА и МЕККА (дед мой ходил туда трижды!)…
Фамилия мне «ГУМЕР» – а по-русски звучит как «ГУМЕРОВ» –
потому что я родом из древних – древнейших ШУМЕРОВ –
поэтому я люблю,
продолжаю любить тебя на шумерском, на древнетюркском, татарском,
арабском и на французском – который я изучал с четвертого класса,
правда, всего по восьмой…
Люблю тебя на английском, т.к. люблю Элиота и ПаундаЭзру
и читаю газету «МОСКОУ НЬЮС» – правда, на русском…
Люблю тебя на казахском, потому что родился в казахской пустыне,
и Олжас Сулейменов мне сам подарил свою книгу…
Люблю тебя на узбекском, потому что живу в Фергане и в Ташкенте,
даже на русском люблю – потому что пишу я на русском,
люблю я тебя на башкирском, т.к. по пятой графе –я – башкир…
Ты тоже любила меня, но совсем в другом городе…
В нашей советской стране существует «СОЮЗПЕЧАТЬ» –
и я получаю кучу газет и журналов:
я живу в «Октябре», на «Неве», в «Новом мире» и «Дружбой народов», уважаю я «Труд», интересен мне мой «Собеседник», я всегда
почитаю «Советский спорт» в перекурах – хотя времени нет
на зарядку…
Я не «Наш современник» – я твой современник, я живу не в «Москве»,
а в Ташкенте – каждый день с «Огоньком» я бегу на работу
и со знаменем в правой руке – в магазин, на базар и в аптеку…
Почтальонша – старушка в шагреневой сумке
каждый месяц приносит мне «Юность» –
а я люблю тебя, «Звезда» моих очей – «Биробиджанер штерн» –
– «Звезда Востока»…
Это «Сельская правда», поверь мне, моя луноликая…
А мужчина-цветок цветет о любви на своем языке…
А женщина – тоже (не тот же!) – цветок цветет о любви на своем языке…
Но где же летает наша пчела?
Она – бечорашка * – сидит на моем левом плече –
Где ноги твоей правой больше не будет…
______________________________________-
* Бечора – бедняга (узб.).
Из воспоминаний. 90-е годы
Распадалась страна. В 32. Распадалась семья, словно «Beatles».
Беатриче моя, Беатриче – моя – Беатлес!
И все лоси лысели, и в глаза мои щепки летели,
Когда я заблуждался все глубже – в отношений запутанных лес…
В 33 я потерял – семью, работу, страну.
Спать ложился в родной стране, а проснулся в другой.
И я эмигрировал в родную мою Фергану –
Под сень вековой чинары, чтоб твердь ощущать спиной…
В 35-45 я работал поэтом и подрабатывал антикваром.
Антикваром – для денег, поэтом же – вместо сна:
«Скажи-ка, дядя, ведь недаром, Москва лужковская задаром
Пиндосам отдана…»
Из листочка отрывного календаря
Ветер зимний
Никак не сорвет
Лист последний, лист календарный…
В этот день
Мы расстались с тобой…
Из записной книжки
Горел наш месяц спичкой на ветру!
А ты всерьез играла в ту игру –
Мы жили в приютившем нас отеле…
А поезда летели и свистели…
В последний день ушел я поутру,
Тебя оставив – теплую – в постели…
Своей любви безжалостный палач –
Оплачь любовь погибшую, оплачь…
Из записной книжки
Горели наши встречи!
Мы расстаемся мирно –
И в наш прощальный вечер
Ты зажигаешь свечи
По стойке «смирно»…
Горели наши встречи!
И к черту – слово «мирно»!
И к черту – рифмы, речи!
Лишь умирают свечи
По стойке «смирно»…
Из черновика
Мы с тобой расстаемся навеки…
Улыбаешься ты.
Не дрожат твои губы и веки –
Мы с тобой расстаемся навеки…
Будет солнце светить
И подснежник весной расцветет,
И в озера впадать будут реки –
Мы с тобой расстаемся навеки…
Мы с тобой расстаемся…
Мы с тобой…
Я и ты –
мое горькое счастье,
Моя радость из рода Монтекки…
Фото из семейного альбома
Кончились наши сроки.
Кончилось наше лето.
Запутались сплетни сороки
В листьях прощального цвета…
Пусть, путая нам биографии,
Злорадно кукушки врут…
Любительской фотографией
Валяется глянцевый пруд…
Из записной книжки. Зеркало
Ты, одеваясь в прихожей,
В трюмо улыбнулась себе…
И стала просто прохожей
Ты – в торопливой толпе.
А улыбка твоя осталась…
Как случиться это могло?
Да мне просто все показалось –
И кулак я впечатал в стекло!
Осталось от бабки в наследство
Старинное это трюмо.
Хранило в себе мое детство…
А, впрочем, не все ли равно?
Было стекло старинное –
Стало разбитое зеркало.
Была бы история длинной –
Жаль только – жизнь исковеркала…
Берлога моя с прихожей.
Разбито кривое трюмо.
Что сам на себя похож я –
Знаю давным-давно.
И знаю – все будет забыто.
И знаю – все было ошибкой…
А это стекло разбитое
Проступит твоей улыбкой…
Из записной книжки. Исход
Головами соседи качали.
И молчанием двери кричали –
Когда я их захлопнул отчаянно,
Захлебнувшись злыми речами…
Буду долго я помнить ночами,
Как светили мне в спину окна –
Когда я уходил одиноко,
Мелочишкой бренча и ключами…
Из записной книжки. Разрыв
1.
Когда-то был твоим бесценным…
Теперь – твой крик – в мое лицо!
Теперь твой крик – взахлеб! – до пены! –
Все о себе
да о себе,
Да о загубленной судьбе –
Под занавес
последней
сцены…
2.
Когда-то ты была бесценной…
Теперь – хоть я прощу тебе
Все ссоры,
мелочи,
измены –
Хоть череп мой раздавят стены –
Изрежу
память
о тебе –
Не разрезая себе вены…
Из записной книжки. 90-е годы
Здесь солнце для нас вставало.
Не плавал закат в крови!
И дерево жизни стояло
В нашем саду любви.
Как кровью – закатом брызнет!
Надрезанным яблоком – день…
Срубили мы дерево жизни –
Остался трухлявый пень…
Из записной книжки
Пытаясь сжечь прошлое –
Я сжег все твои письма…
Листы белой бумаги,
Которые помнили твои прикосновения,
Корчились в огне от боли
И чернели от горя…
Строчки, горящие любовью, –
Сгорали в огне
И восходили в осеннее небо
Горечью дыма…
Я смотрел на огонь
И думал, что
Ты – звезда,
Которой уже давно нет…
А твой свет
Будет доходить до меня
Еще миллиарды лет…
Из старой записки
Сегодня – радость, через день – беда.
А я, не зная, думал – навсегда,
Когда писал любимой имя на снегу…
Растаял снег – осталась лишь вода.
Москва – Пицунда. Другу-поэту
1.
Мой медный лоб, мой бедный лоб –
Он даже крепче лба Балды!
Умней немного был он чтоб –
Давай, закручивай болты!
И говори: – Судьба-морока,
Почаще будь ко мне жестока!
Пусть ходит по цепи собака,
Пусть ходит по цепи макака –
Ешь апельсины из Марокко
И слушай музыку Монако…
И не миндальничай. Миндаль
Цветет и пахнет пусть на юге.
И всю мою тоску-печаль
По всей земле развеют вьюги…
2.
Друзей при жизни чернославим
И не боимся тишины.
И стынут очи черносливом
При свете траурной луны.
Друзей при жизни чернославим,
Друзей живых не понимаем
И вспоминаем, поминаем
Под звук разорванной струны…
3.
Одетый в бархатный загар,
Загар сентябрьского юга –
Летел на похороны друга
И опоздал я, дуремар!
И сам себе я не простил –
И молча с другом говорил…
Cон – нет № 1.Кариму Султанову
Луна в колодце. Мы в колоде карт.
Спиной сиамской ощущая стенку –
Мне в бок коленкой упиралась Ленка
В гостинице с названьем «Авангард»…
Мы в сентябре предчувствовали март.
В томатном соусе захлебывались кильки…
А я искал реликтового Рильке
В ПрокрустМинпросе первоклассных парт…
Оригинал? «Над небом голубым…»
Не «под», а «над» …
И спецэтапом в Крым.
Где хвост оставил (голубой?) Хвостенко…
Где тет-на-тет мы с Ленкой говорим,
В Каримском кризисе находится Карим,
Как пионер Евгений Евтушенко…
Cон – нет № 2. Риму Юсупову
Как октябренок Женя Евтушенко –
Братан мой Рим не ездил в город Рим.
Пускай мы синим пламенем сгорим –
Мы даже с пива не снимаем пенку…
Из Бухареста я привез румынский блайзер.
Напомнив мне египетскую фреску –
Семидесятилетний Чаушеску
Достал меня в Союзе, словно лазер…
Румын румян – ему на нас …
Нас рать
Татарская не сможет воевать…
Уж заржавел давно железный кайзер…
Врагов всех наших закидает феской
На рубежах – как Муромец с железкой –
Герой Советского Союза Абель Насер…
Портрет вертухая. Варламу Шаламову
Из поэмы «Зона»
«Твой круг лица по циркулю прочерчен,
И сам ты важный – как Уинстон Черчилль …»
Из раннего R.
В джунглевой жизни,
где все решают лишь деньги –
Словно в навозной жиже –
завяз по колени я …
Я – моложавый поэт
и неудавшийся гений,
Сосед своего соседа
и представитель своего поколения…
А сосед по лестничной клетке,
благо – не по лестнице Якоба –
По системе Бутейко –
дышит себе в три дырки –
тихо и ровненько …
Из-за дырявой памяти –
чиста его совесть! –
якобы…
Ах, как он желал! –
так и не смог быть под –
полковником…
Из волосатых ушей
выковыривает
мой вздор и мой ор –
И вещает,
словно по районному радио –
древний Перун:
Как – никак, представитель власти,
как – никак он в отставке майор,
Ну а проще – старый пердун…
«Мои трудовые мозоли», –
потирает любовно живот,
По деньгам
определяет человека
и его акции… –
У кого масло
в голове и на хлебе –
только тот и живет,
А разве можно пощупать
запах августовской акации?..
Не можешь – научим,
не хочешь – заставим,
мы наведем порядок…
Надо только исполнять
все по команде
и только по звонку…
А не хочешь
собирать апельсины
с помидоровых грядок –
Я врежу так,
чтоб твой позвоночник
в трусы просыпался
по отдельному
позвонку.
Ухожу от соседа
и его разговора,
сам себе пою «Баю-баю…»
Выхожу один на дорогу
и в уме сочиняю эклоги я;
На глазах у толпы
не от скорости,
не от скоромности! –
– от скромности погибаю,-
Как вокруг погибает экология…
Сам себя
(не соседа!)
я хватаю за шиворот:
«Что ты трясешься?
От холода
или от похоти плоти?!
Что ты хочешь увидеть
за куцей купейной ширмою –
На мордовской станции Потьме?!
Да, я –
сирота казанская,
но родом не из Казани я,
Чтобы в телогрейке от Хозяина
упражняться в жаргонной лексике!
Господи,
ну за что же мне это наказание?!
Мне бы в белых штанах
да со смуглой мулаткою
прошвырнуться по изысканной Мексике …
А в изысканной Мексике
живут иностранные инки…
Иночки ходят голыми
из-за моды,
к тому же из-за жары;
Они ходят,
покачивая обнаженными бедрами,
красивые, как с картинки –
С кожею цвета апельсиновой кожуры…»
Фергана. В гостях у Поэта
Я – как голубь. Живу на чердаке.
Голуби – мои соседи…
Вы осматриваете наготу моего убогого жилища.
Что? Не нравится?.. Вы говорите:
– Голубиный помет?
Да это не важно. Важно – голубиный полет
В небесах голубых, голубиных, глубинных…
Мешают ли соседи?
Нет. С ними мне повезло.
Все соседи – голубки. Все соседки – голубки…
Не пьяницы, не ругаются, иногда дерутся,
Но чаще – целуются…
Каждый день воркуют мне разные красивые
Истории…
Да и к небесам мне ближе…
Из записной книжки. 90-е годы
Я вспоминаю быль и небыль:
Земля летит – и жизнь летит.
Огромной раковиной небо
Мне в ухо левое гудит.
Всю жизнь свою играл на лире
И сам смеялся над собой:
– Никто не вечен в этом мире,
Ничто не вечно под луной…
Что ж, я уйду… С моим уходом
Душа моя слетит звездой…
Но встанет кто-нибудь с восходом
И по траве пойдет босой…
Автопортрет № 3
1.
Ты в щели глаз своих глядел – как в щель замка,
Подглядывал за жизнью – как за бабой…
А жизнь казалась голою и слабой –
Не рассчитал – мудрец! Кишка была тонка…
Твой сантимент дешевый – как сантим:
«Кем в жизни будешь? Подлецом? Героем? –
В конце концов все будем перегноем…»
Но мы с тобой простимся и простим…
2.
Да, шар земной для космоса лишь шарик…
А Карла храбрый – лишь пугливый кролик
С глазами красными – как будто алкоголик…
А Карл Великий – лишь великий карлик…
Мы уши плотно затыкали паклей
И, разводя понты из пантомимы, –
Мы над Москвою пролетали – мимо! –
И падали на город – словно капли…
3.
А наши любопытные Варвары –
Когда носы им дверью прищемляли –
Так утонченно-жалобно пищали:
«Жизнь – варварка!» – свистя как самовары…
Моя любовь, судьба, моя гюрза!
Как лицедей – скажу тебе я: «… льзя!»
Зерно зиры я откопаю в плове –
Хоть на столе, как на ногах – кирза,
Судьба, ловлю тебя на теплом слове:
«Люби меня за то – за что нельзя…»
4.
Рожденный пить – любить никак не может!
А если не курить нам и не пить –
То как себя от СПИДа оградить?
Исход летательный – без зонтика, без лонжи –
Выпрыгивать с семиэтажных лоджий!
Что стоит жизни (нам ли говорить!) –
Как орденом – болезнью наградить?
Пусть песни разные – припев один и тот же…
5.
Я – стрекозел, отпрыгивал свой танец,
Искал себе на ухо приключенье
И своего добился в заключенье:
Брак – два кольца: на шею и на палец..
На лысине моей сверкает глянец…
Лишь изредка – в порядке исключенья –
Использую жену по назначенью…
А был красивым – как американец…
6.
Кто знает, где судьба нам улыбнется?
Что от щедрот судьбы мне перепало?
Сто тысяч пчел – и каждая(!) кусала…
Зачем мне пчелы – если мед найдется…
В очередях последний пусть смеется…
Пропала дев- и нрав- СТВЕННОСТЬ упала…
Довольно жить с тобою как попало,
Мы станем жить с тобою как придется…
7.
И я – без белых пятен в кругозоре –
Попавшийся в хозяйственные сетки –
Что выиграл? Лишь фантик от конфетки…
На кухне – сцены, словно в «Ревизоре»…
Душа в печали … И тоска во взоре
Линяет только с образом соседки
Как птица, окольцованная в клетке,
Смотрю на волю в клетчатом узоре…
8.
А где Хайям? Где Фрейд и Фейербах?
Ушли к Херону, а меня надули…
Летают мои дули – словно пули,
В глаза врага выкрикивая страх…
В глазах любимой вижу лишь себя…
Стихи – майн кампф, май лайф, мой кайф и допинг –
Я в них ломаю голову и копья,
А в голом доме нету ни копья…
9.
А где же быть моим векам и векам –
Коль истины зерно ищу в полове?
Что толку философствовать корове –
Разложенной в консервы человеком?
С Дюмою по писучести я вровень…
Хотя о славе говорить не вправе –
Я не мечтаю оставаться в славе,
Как в янтаре – застыть мечтаю в Слове…
Шамиль
Став ровесником Пушкину, понял, что я – Инородный акын.
И вместе с Есениным я проходил алкоголь…
И в 37 – мне явился еще один сын,
Мой Шамиль – моя вина, моя кровь, моя боль…
Золото не уподобляй олову –
Мой сыночек, отцу своему поверь.
Родную рыжую голову
Я обнюхивал, словно зверь…
Солнцем и молоком пахла его голова,
Тело своего детеныша я прижимал к себе…
Это щемящее чувство не передадут слова,
Это самое дорогое, что было в моей судьбе…
Лунная ночь… Мы с тобою идем…
В небе летит и сгорает звезда…
– Папа, а правда мы все умрем?
– Нет, никогда, никогда…
Когда в твоей памяти оживают ошибки молодости и грехи,
И когда не дают тебе заснуть твои же воспоминания,
Что ты делаешь – считаешь баранов или пишешь стихи,
Спотыкаясь на знаках препинания?
37 лет. 37 способов засыпать – хитра на выдумку голь,
И, зная, что жизнь скоротечна, и Бог лишь тебе судья,
Ты хочешь закапсулировать в себе эту боль –
А иначе как выжить в этой главе Бытия.
Из воспоминаний. Элегия
И доброе, и злое – все видел белый свет.
Сегодня, может, праздник, а завтра траур жди…
Любовь моя, дитя мое – дар Бога в 40 лет! –
Священным талисманом качалась на груди…
Для радости с печалью на свете хватит места.
Барану – уцелеть бы, мясник же – шкуре рад…
И я, влюбленный нищий, украл себе невесту! –
Мала мне улица в плечах, не то, что мой халат!
Достаточно на свете и сладкого, и горького.
Сухим лишь выйдешь из воды, как ты уже в огне…
И если длань Аллаха обрушится на голову,
Как тут же – жезл пророка запляшет на спине.
То радости – по горло! – то вдруг печаль в глазах.
Вчера ты был счастливым – сейчас идешь грустя…
И я бреду на кладбище, неся в своих руках
Умершую любовь свою, как мертвое дитя.
Всегда любовь и ненависть шагали в ногу, рядом.
То слышишь смех веселый, то снова тишина…
Иду я улицей чужой – чужим ты смотришь взглядом,
Чужим ты смотришь взглядом…
Из своего окна…
Из воспоминаний. 90-е годы
Можно в окно, как в телевизор, смотреть,
На прохожих глазеть, и на дым над трубой…
Постарайся, читатель, меня не жалеть,
И не огорчаться моей судьбой…
Как эсэмэски – летят осенние листья,
Словно приветы нам от ушедших: «Вы только живите!»
Художники танцуют в космосе на кончике кисти,
А я беззвучно откланиваюсь и исчезаю в алфавите…
Мой любимый амфибрахий и дактиль
Помогали мне выжить в моей тщете…
И я, как дух, как вымирающий птеродактиль,
На бреющем реял в мировой пустоте…
Мои фото тех лет, как раскадровка в кино,
В них застыли мгновенья – лови-не лови!
Все эти годы я открывал окно
И объяснялся миру в любви!
А она шла по улице, как по своей судьбе,
Она щурила под очками глаза и улыбалась мне…
А я знал, что она знала, знала – уверенная в себе,
Что каждый час каждого дня я буду думать о ней…
А в 41 на базаре – вечные дыни, лепешки, арбузы…
А где же наша империя? Была – развалилась, сплыла…
Голод нейтрализуется инстинктом иллюзий,
Что заставляют любить свою жизнь, какая бы она ни была…
Сепия. Из семейного альбома. Шамиль
За желтыми дувалами синели купола.
И аисты стояли, как памятники, в гнездах…
И плавился в чиллю июльский сладкий воздух,
Жара медовая над городом плыла, плыла, плыла…
Босые ноги пацана в горячей пухлой пыли –
Летели наперегонки – захватывало дух!
На пожелтевшем фото секунды те застыли.
Земля везде тверда, на родине – как пух…
Чингиз
А зачем нам стихи? Выживай, как Хафиз,
Без зарплаты, без цели, без виз…
Лишь в кармане пустом неразменный алтын…
Вдруг сюрприз, так сюрприз – суперприз! –
В 42 мне явился еще один сын,
Мой любимчик-захватчик Чингиз…
Человечек едва появился на свет –
Свое соло выводит за целый квартет,
Голова его, как кочерыжка…
Он еще совсем мал, не читает газет,
Ему режет глаза электрический свет,
И суют ему соску-пустышку!
Ничего, мой малыш, что пустышки нам врут –
Не пугайся, что будет и труден и крут
Твоей жизни единственный путь…
Не молись ни на пряник судьбы, ни на кнут –
Лишь терпенье и труд все, мой сын, перетрут,
Только сам ты пустышкой не будь…
Ганс
Какая лунная ночь…
И самый счастливый
в подлунном мире –
мохнатый щенок,
играющий со своей тенью…
Чингиз. Дорога жизни
К твоим ногам прижавшаяся телом,
Дорога, по которой ты идёшь,
Ступнями, ощущая её дрожь…
Не заблудись на этом свете белом!
Себя любя – себя ты не жалеешь
И помнишь детство в розовой мечте,
И в память входишь босый, как в мечеть…
Что потерял ты в жизни – то имеешь…
За каждый шаг по жизни – ты в ответе!
Чем ты заполнишь то, что потерял?
Ты щупаешь вторичный матерьял –
Чего ты хочешь – нет на белом свете!
А голоса твердили тебе громко,
Что жизнь проста – как под ножом арбуз…
Прошелести и прошустри шестёркой –
И ты в колоде жизни – жирный туз!
Те голоса тягучие, как сопли –
Сотри с ушей и зубы свои стисни…
Чего ты ждешь от жизни, кроме жизни,
Хранящей тайны, словно иероглиф?..
Александр Файнберг
Я вплывал – в 43 – на Чимгане в этот ташкентский март.
Я слышал ночное бренчанье и полуночный бред,
Что издавал поддатый и бородатый бард.
И фото на Polaroid – «Из Ташкента привет!»
И утренние туманы над Сыр-Дарьей рекой,
От шашлыков в Старом городе пряный духмяный дым.
Рельсы. Окно вагона с машущею рукой
В городе воспоминаний, в котором я был любим…
И поэт Александр Файнберг мне говорил: «Старик,
Давай помянем друга, ушедшего от инфаркта…»,
Оставившего нам на память стопочку тонких книг
И влажный запах свежего ташкентского марта…
В 45 – я бросал сигареты и переходил на насвай.
И поэт Александр Файнберг читал стихи на балконе:
Как в окно моего кабинета въезжал девятый трамвай,
Как голубей чиланзарских мы кормили с ладони…
Как в горячей пыли наше детство оставит следы,
Как мы жили на этой земле, уезжали и умирали,
Как дворов чиланзарских сиреневые сады
Уплывали за горизонт и в небесах исчезали…
Фото из семейного альбома. Венера
Можно дойти до Венеры,
Даже на Дальний Восток! –
Если длину нам измерить
Пройденных вместе дорог…
Но ходит с тобой уже кто-то,
По глупой моей вине.
А ты на любительском фото
Все улыбаешься мне…
Фергана. Шамшад Абдуллаев
Салам брат шоир дивана
Наше время из сплава (как дамасская сталь)
Из нашего страха и из нашей же храбрости –
Переплетённых между собой словно сорок косичек
Одной Сари киз – единой сестры семи братьев
На окнах моих запылённых качнул занавески
Ветер ферганской долины
Пахнуло алайской арчовой парчовой прохладой
В глинобитной балахане –
Где когда-то сидели с тобою вдвоём
И молчали и говорили и пили зелёный чай (токсанбеш)
Из глиняных пиалушек
Салам брат шоир дивана
Ты мастер стиха и красивых изысков
Отточенных фраз – Средиземное море
Плещется словно мираж
В пиале средней глиняной Азии
А за окном ветви старой урючины
Все в цвету – словно средиземно-
морские бабочки – стаи и стаи –
Прилетевшие с бризом прибрежным
Опустились на дерево облаком –
А может тряпицы паломников?
И в уйгурских миндалевидных глазах
Отчего итальянская грусть просочилась
На русскоязычном наречии…
Что ты молчишь мой брат дивана?
В твоих раненых ланьих глазах деликатное Эго –
Словно эхо долины – водий садоси…
Мой брат дивана а ты помнишь?
Мужская гимназия (сплошная гимн-Азия!)
Жёлтый жжёный кирпич – Alma mater –
Где мы русский, туземец, с тобою учили до революции –
Как Вова Ульянов и Керенский Саша –
Но совсем в разных классах
Генерал-губернатор живший в театре
И Дом офицеров
Синематограф «Новая эра»
И далее-далее «Космос»…
А рядом с «Мыслью» у самого-самого ЦУМа –
Это типа ферганская Дума –
Куприн. Александр. Иванович.
В ницшеанских усах и с насваем и с домашней авоськой –
Как памятник школе ферганской…
Фергана. Александр Абдулов
3 января 2008 года умер Александр Абдулов
Мальчик, загнанный слишком далеко по дороге,
Я не знаю –
Возможно, его никогда не существовало –
Все мысли и слова из прошлого –
Это было в прошедшей жизни –
Я не уверен –
Вы не можете знать –
На каменных стенах буквы из бронзы –
Неизвестная рука записывает всех уходящих со сцены –
Последние человеческие контакты внезапно прерваны –
Мальчика никогда вообще не существовало –
Рот, прижатый к стеклу, бормочет –
Смутный, подергивающийся, отдалённый голос:
«Знаете, кто я?»
Вы приходите к двум холмикам рядом на Киргилях –
это давно…
В високосном году там под ними остались отец и брат…
Я умираю много лет назад там вместе с ними…
«Раньше это был я, Мама»
Ветхие руины домов забытого города…
Накалённая яркость вспышки и встречи…
Он взял с собою фильм закатов и облака, и небесной воды,
и фильм дерева и
проецировал цвет в громадные отражающие экраны,
концентрируя синее
небо, жёлтое солнце, зелёную траву и свой белый город,
растворённый в солнечном свете, и люди
того города проходили сквозь друг друга – Там были
только цвет и музыка, и молчание, где слова все прошли…
А потом этот мальчик написал последнее «прощай»
через всё небо…
Все люди прошедшего времени говорят – прощай
навсегда,
Поздние полуденные тени против его чёрной магии
всех
кинофильмов во вспомненном пацане,
стоящем там с сияющим лицом у чердачного окна на
утраченной улице…
Взорванная звезда между нами…
Ты можешь оглянуться вдоль
берега застоявшегося арыка на себя самого
в трепещущей на ветру белой рубашке.
Долгий пустой полдень.
Мёртвые записи –
Моменты, что я мог описать, которые были его глазами
в странах мира…
Он оставил нам эти рассветные цветы,
Эти улыбки – в другой плоти. Далеко он теперь –
Такое не даёт никакого укрытия –
Сдвинул адрес для посещений…
Ветер в полдень – идёт рядом с вами?
Обломок игрушечного пистолета там, в конопле переулка…
Над пустыми
саманными улицами красный, белый и синий воздушный
змей.
И запах пепла, и горечь горящей осенней листвы…
И запах дыма другой папиросы…
Ветер колышет локон её волос…
«Знаете кто я? Пацан из
Ферганы – каких только мама, бывало, делала…
Ветер и Прах вот моё имя… До Свидания,
Мама, вот моё имя… тихо теперь… Я иду…»
Шамиль
Шамиль, давай будем играть в русских и немцев:
И у тебя будет деревянный шмайсер и аусвайс?
Или ты будешь атаманом туземцев?
Или – давай будем играть в игру «А у вас?»
«— А у нас в квартире газ! А у вас?
— А у нас водопровод! Вот!»
А у нас в Оше – был проездом Ошанин
Лев Иванович – комсомольский поэт…
А у вас в Самаре – самаритяне.
А у нас в Ташкенте – суверенитет.
Прилетают к нам инопланетяне –
Вырубают газ, интернет и свет…
А у вас в Казани – Фейсбук с друзьями.
Коли друг – полезай в Фейсбук,
В Телеграмм, В Контакте или в Тик-Ток…
Сквозь стекло монитора, затуманиваемое слезами,
Долгим кадром прощальным – душу мою выворачивая глазами –
Все глядит и глядит мой Шамиль, моя боль, мой сынок…
Дорогой мой сын…
Самый близкий и самый дальний…
И сын из Тольятти у меня в Ташкенте
Иногда ночью вдруг появляется на экране
В голубом и призрачном свете…
И страдая от этого нечеловеческой мукой,
Я хочу от всего закрыться и от всех запереться…
И пытаюсь запомнить его перед вечной разлукой,
И я смотрю на него и не могу насмотреться…
Из записной книжки
Лица любимых женщин – в морщинах.
И морщины уже к лицу…
Наши волосы переплелись, словно судьбы –
Не различить – где седые, где черные…
Четыре сезона не вмещаются в одном сердце.
Само сердце – и ветер, и ливень…
Мое сердце мне непослушно –
Так повелел мой Создатель…
Горе мое – не горе, чтобы я смог роптать…
Не стал я героем, чтобы смог возгордиться…
Не могу я носить одежду, которая мне идет –
Когда в рубище сам Создатель…
Шамиль
На фото мой сын сидит у окна
И смотрит на синее-синее небо…
А на небе огромные белые пушистые облака…
– Шамиль, сынок,
ты знаешь, как я тебя сильно-сильно люблю?..
– Да знаю, папа, ты уже мне это говорил…
На фото мой сын сидит у окна
И смотрит на синее-синее небо…
А на небе огромные белые пушистые облака…
И он еще не знает,
Что уже сам сидит на облаке и, свесив ножки вниз,
Говорит: – Папа, я тебя тоже сильно-сильно люблю…
Семейный альбом. Ностальгия
Завяжу свою душу я ниткой суровой, сапожною,
Привяжу эту нитку я к нижнему зубу-клыку.
И без бантиков узел тройной мне на память острожную –
Не дала же судьба зуба мудрости мне, дураку!
Как былой уркаган вызывает желтуху в остроге –
Свою душу на привязи я, не сморгнув, проглочу…
Перед дальней дорогой, присевши на грязном пороге,
Прямо в очи гляжу палачу, но не плачу – плачу…
Застилает туман мне глаза, и не вижу ни зги я,
Но на нитке суровой душа в моем теле висит,
Вызывая, взывая… И приходит она – ностальгия –
Освещает мой путь… На меня влажным глазом косит…
Из переписки. «Одноклассники.ру»
Отцветет молочай.
Отцветет иван-чай.
Злые ливни убьют мать-и-мачеху.
Грязь осенних дорог
занесу на порог,
На последний урок –
математику.
У доски ты стоишь,
почему же молчишь?
Не молчи – отвечай.
Лето наше, прощай…
Дела в гору идут,
а под гору – года,
Как вода по весне,
как вода – без следа…
Дела в гору идут,
уже дети растут.
Все в достатке
и полном порядке.
В Лету кануло лето.
Ты в Прибалтике где-то.
Ты в Прибалтике где-то,
а я на далекой Камчатке.
Но я жду…
Но я помню –
все долгие годы разлуки –
Через класс весь записка
на «камчатку» идет из рук в руки…
Зацветет молочай.
Зацветет иван-чай.
И весна оживит мать-и-мачеху.
А когда будет май –
все забудь!
Вспоминай –
Наш последний урок,
самый трудный урок,
Самый чудный урок –
математику…
У окна ты стоишь,
почему же молчишь?
Не молчи – отвечай.
Отвечай.
Отвечай…
Пусть мы в разных концах,
пусть я здесь, а ты где-то –
Позабытое лето
со мною встречай…
Из воспоминаний
В 17 лет нас ставили на крыло,
Мы рвались в бой и ничего не боялись…
Весь мир тогда был для того,
Чтоб все наши мечты сбывались…
17 лет даются нам в кредит.
В 17 лет мы все конкретны,
В 17 лет мы все бессмертны…
А бессмертные могут позволить себе
И пить, и курить, и любить –
И это им не вредит, совсем не вредит…
Ах, как гуляли гены в моей крови –
И кто же мог такой гештальт придумать?
В 17 лет я думал только о любви,
А в 60 люблю я только думать…
А мне казалось, что все еще впереди,
Что все для нас, все для нас двоих…
А смерть вычеркивает нас по очереди
Из списка живых…
Как говорят «Окна РОСТА» и сводки ТАСС –
Мне не надо “мочь повторить”, доказывать класс
И демонстрировать, что есть еще порох в пороховницах
И ягоды в ягодицах…
В этом мире можно искать всё, кроме любви и смерти.
Когда придет время – они сами тебя найдут,
Главное, чтобы это случилось не одновременно, вы уж поверьте!
Садись спокойно и жди… И они придут…
Мои фото тех лет…
Как эсэмэски – летят осенние листья,
Словно приветы нам от ушедших: «Вы только живите!»
Художники танцуют в космосе на кончике кисти,
А я беззвучно откланиваюсь и исчезаю в алфавите…
Мой любимый амфибрахий и дактиль
Помогали мне выжить в моей тщете…
И я, как дух, как вымирающий птеродактиль,
На бреющем реял в мировой пустоте…
Мои фото тех лет, как раскадровка в кино,
В них застыли мгновенья – лови-не лови!
Все эти годы я открывал окно
И объяснялся миру в любви!
А она шла по улице, как по своей судьбе,
Она щурила под очками глаза и улыбалась мне…
А я знал, что она знала, знала – уверенная в себе,
Что каждый час каждого дня я буду думать о ней…
Фото из армейского альбома.
Возвращение
1.
А ты мне не писала десять лет.
И я тебя не видел десять лет –
Все десять лет в заботах и работе…
Стеною между нами – десять лет…
Однажды вспомнить – и купить билет!
И пять часов
лететь
на самолете!..
лишь пять часов и десять долгих лет…
2.
Клок запоздалого билета…
Мне десять зим врывалось в сны –
Как я вернусь в начале лета,
Как я вернусь в конце весны…
Но в этот день померкнет свет,
Я выдохну из горла: – Нет…
И промолчишь ты мне в ответ,
Лишь скрипнет под ногой ступень…
Ограда. Памятник. Портрет.
Прошедший день – как десять лет.
А десять лет – как день…
Из воспоминаний о ЦДЛ. Анатолий Жигулин
Простимся с тобою…
Смотрю на тебя,
Не зная еще настоящей утраты,
Не зная еще, что научит судьба –
Как жизнь за решеткой делить на квадраты…
Да, жизнь – не стихи со счастливым концом –
И в небытие мы когда-нибудь канем…
Я сам себя вижу уставшим пловцом –
И что мне осталось?
На дно пойти камнем?
Пусть я безоружен и пусть я – дурак,
Пусть дуля в кармане торчит, а не дуло! –
Разбитые губы раздулись в кулак,
Последнее слово вгоняю – как пулю…
Любимая, может меня ты зовешь?
Где сон, а где явь – что могла мне присниться?..
А за решеткой колотится дождь,
И ветер ворочает листья – страницы…
Я – приговоренный к ночной тишине –
Хранит тебя Бог! – твоего изголовья…
И пуля, что предназначается мне –
Блуждает в глуби моего безвековья…
Фергана – Ташкент
Слезами начинает жизнь человек –
А уже потом начинает обозревать.
А уже потом начинает оборзевать –
И слезами кончает свой век…
Кто Богу не грешен, кто бабушке не внук? –
Пусть исполнится это пророчество…
Я забуду пароль свой в фейсбук,
Я забуду фамилию-отчество…
Чем больше людей вокруг –
Тем отчётливей одиночество,
Тотальное одиночество…
Окончу школу, затем филфак –
Чтоб впихнуть в невпихаемое…
И тема «А ты помнишь, как…»
Поистине неисчерпаема…
И просительный падеж совпадет
С падежом повелительным…
Когда восклицательный знак устаёт, –
Он становится вопросительным…
От стыда одеваюсь, от холодов
Надеваю штаны Пифагора…
И я плету свою паутину стихов
Лишь ради красоты узора…
Я всю жизнь пишу автопортрет,
Я рифмую все, что рифмуется,
Все, что детям до 30 лет –
Читать не рекомендуется…
А юность уместится в этой строке?
И молодость кто зарифмует?
Поэты жили на исчезающем материке…
Миры, которые больше не существуют.
Да, жизнь устроена несправедливо:
Когда ты в яме – перестань копать и копить…
И льётся, льётся «Чимкентское» пиво –
За победу поэзии, которой не победить…
Зачем рыдания, охи и вздохи –
Ушла эпоха, и дорога ей скатертью.
Я – очевидец великой эпохи,
Которая была мне матерью.
Отчизна одна – да не будет других отчизн:
Это девиз моего поколения…
Добро пожаловать в мою жизнь!
Сжечь после прочтения…
А жизнь пролетит в суматохе –
И научит всех самовывозу…
Я стою по брюхо в ушедшей эпохе –
И видимо уже не вылезу…
Года, как вода – текут в решето,
И не заметишь, как жизнь пронеслась…
Самое страшное в жизни то,
Что жизнь продолжается и без нас…
Мой город небесный Ершалаим –
И она в этом городе в красном пальто.
И я ей казался таким, каким был,
Когда сочинял то – не знаю что…
Как я мечтал о солнечном золотом луче,
Когда замерзал в огромных январских снегах…
Мой век удалялся на моем плече.
Новая эпоха будет жить с моим именем на устах.
И в жизни моей – что есть слава? –
Лишь яркая заплата на халате певца…
Мне осталась одна забава:
Солнечный луч – золотая пыльца,
Ветка, листочек, яблочко…
Птица в мой сад залетела…
Тут же порхает, как бабочка,
Женское имя – А н ж е л а…
Лишь запомню тот миг навек –
Как она на меня глянула…
Когда на Анжелу падает снег,
Она становится похожей на ангела…
Сыну Шамилю
В детстве мы все – Д”Артаньян или граф Монте-Кристо,
Никто не мечтал быть бухгалтером или халдеем.
Когда руки опускаются, вспоминай правило шахматистов –
Не спеши, сдаться всегда успеем…
Когда над головой годы твои висят,
Часы твои – что для тебя отмечены,
Когда тебе за 60 –
Жизнь уже не кажется бесконечной…
И что в этой жизни отрада –
Спроси в конце жизни у неба…
Я из взыскующих града,
Где вместо обители Бога – камни и пепел…
В этой земной юдоли, в последней собственной тризне,
Где смерть надвигается бездной, где Бог лишь тебе судья –
Обращайся к Богу на переломе жизни,
Чтоб приглушить страх смерти, ужас небытия…
Жуки-плавунцы скользят по воде, как каноэ,
На берегу Анхора я думаю о сыне, о его судьбе…
Любовь к другому – ничто иное,
Как переизбыток любви к самому себе…
«Следи за собой, будь осторожен…» –
Цой все поет из кафешки… И что тут сказать?
То, что дорого мне – невозможно,
Без иллюзий – нечем дышать…
Что за страсти и что за напасти,
Мой сынок, с тобой приключились?
Родившийся с надеждой на счастье,
Которое не случилось…
Ночь. Кухня. Чиланзар
А без ума – с ума ты не сойдешь.
Мой КПД – всего лишь три процента.
«Мысль изреченная есть ложь…» –
И я молчу, почти что без акцента…
В горшке заплеванном граненая герань.
О блудном сыне актуальна тема.
И засосет тебя в Тмутаракань
Канализационная система…
Совпал по форме кофе и стакан.
Тень профиля на стенке, как чеканка.
В полночной раковине тонет таракан,
Как Тараканова – княжна и самозванка…
* * *
Чей Крым, чей борщ, чей памятник поэту?
А сам то чей? А почему ему?
А наши кто? А ваши где? А почему поэтому?
А потому? А по Днепру? А по Дону?
Ты, брат Остап, Бандера или Бендер?
А в джунглях ты макака иль удав?
Гетеро? Гомо? Транс? А может Гендер?
Ты прав? Ты лев? А лев всегда ведь прав?
А масло маслено? А благо всеблагое?
А чей твой крест? Тризуб или зубцы?
Ты Хайли Лайкли? Или же другое?
И правы те? И эти молодцы?
Ты Брут(?)то? Нет(?)то? Гетто? Резервации?
Ты толерантно? Или же любя?
ЛГБТ? К+? Ориентации?
Не любишь – любишь? Ты или тебя?
Фергана. Шамшаду Абдуллаеву
Господи, как хорошо было мне –
В этом забытом Богом маленьком городке,
В этом зеленом и солнечном маленьком городке,
В этом любимом Богом маленьком городке.
С базаром, пропахшим дынями и шашлыком,
С арыками, журчащими вдоль дорог,
Мамины розы, цветущие за окном…
И для меня вся Вселенная – маленький городок…
Это в наших садах расцветали вишня, айва и груши.
Это оттуда мы разлетались – в груди с холодком тревожным…
Это место любви и силы – там, где сердца и души
Пытались свершить невозможное…
Запомню себя на фото – запомню мальца-удальца,
Детство мое золотое, прошедшее сквозь меня…
Праздник, который начался, чтобы не знать конца.
Серебро лунного света и золото прошедшего дня…
Мой город ломают, приводят в какую-то норму,
Контекст того места, где начинался я…
«Теперь он отлит в самую совершенную форму –
в форму воспоминания…»
По улице имени Меня
Пение птиц рассветных и детский смех во дворе
Я посвятил Анжеле, ее сумасшедшей отваге,
Анжеле – дочери Зекие и матери Ракие,
Без нее эта книга была бы пачкой чистой бумаги…
Я родом с одной шестой части суши,
Назови меня казаном – только не сажай в печь!
«Оно и не беда, что прилгнувши!
А не прилгнувши, не говорится никакая речь!»
Мой шестой пивзавод, там где Вася и сельдь-иваси,
Где причудится мне, где пригрезится мне вот такое –
Что в родной Фергане одна улочка есть «Маърифат кучаси»*…
И она мне, родимая целочка, не дает и ни сна, ни покоя.
Соберу я друзей – и Шамшада, и Мяо Мевяо,
Подтяну я Раевского, Рима, и конечно ДимСаныча, –
Пусть пройдут по моей Фергане вдоль ночного канала.
Из кафешек ночных пусть играют мелодию Галича…
Колонковыми кистями пусть замажут три первые буквы,
Только белую краску и портвейн – успевай – подноси.
И не надо «Авроры» и другой эйзенштейновской клюквы –
Мы пройдём по родимой, мы пройдём по «…рифат кучаси»…
На ход ноги мы накатим на грудь грамм по триста,
И пойдем всем десантом – по асфальту стуча и звеня…
И всё будет красиво, бесшумно, бескровно и чисто!
Локоть к локтю – пройдем по родимой, по улице имени Меня…
Демонстрацией праздничной мы шеренгами по четыре –
От начала и до конца. Из конца в конец. А в конце – по сто грамм.
Локоть к локтю. Плечом к плечу. Раз-два, раз-два, шире шаг, шире…
И на моей улице будет Праздник, и на моей улице будет Байрам…
Мама
Вспорхнула птица, кажется, синица,
И улетела вдаль куда-то,
Урючине чирикнув виновато…
И старая урючина осталась…
Она стоит и птице вслед глядит,
И веткой птице машет, как рукой.
И смотрит вслед с пронзительной тоской,
Как будто бы прощается навеки…
Так мать моя прощается со мной.
Из дневника
Завидую пешке,
идущей прямо,
уцелевшей, счастливой –
которая в конце своего
прямолинейного пути
становится
Ферзем!
Я хожу конем…
Долгая дорога домой
Многотонно
шагают
столбы –
Словно вехи моей судьбы,
Словно вехи моей дороги…
И устало гудят мои ноги –
Как столбы,
как столбы,
как столбы…
Мамин дом
Домой вернулся – не узнал
Двора.
Не год – домой не приезжал –
Не два.
И вот приехал – вырвавшись
Едва…
Кружится здесь от детства
Голова.
И пахнут апельсинами
Дрова.
И кажутся красивыми
Слова
Простые, словно небо и
Трава.
И славы, словно не было –
Молва…
И жизни, словно не было –
Была.
Фергана. Мамин дом
В 62 – в Фергане. Я в Ферганской долине лежу,
Как покойник, тих и спокоен…
Прямо в космос ночной я очами моими вхожу –
Где ветры дуют не так, как хотят мои корабли…
Виртуальная жизнь – в 63. Виртуальна любовь, как биткоин.
Лишь горят в мои очи космические фонари.
И плывет надо мной в облаках белоснежный, как голубь, Боинг –
«Узбекистон хаво йуллари»…
Фергана. Мамин дом
Как датский принц – я одинок.
И на моих дверях – замок.
И в запустении мой замок…
А я – среди фамильных рамок
Портретов всей моей родни…
Воспоминания одни
По замку бродят сквозняками…
И чудятся твои шаги –
От них расходятся круги,
Как будто в память брошен камень…
Из первой книги
Всю премудрость постигну…
И вдруг вспомню случайно –
Моя первая книга,
Моя первая тайна…
Где все буквы – загадки,
Следы сказочных птиц,
Где лежат в беспорядке
Крылья белых страниц…
Биография № 1
За мужество – замужество…
Биография № 2
Каким родился –
Таким остался.
Каким остался –
Таким он умер…
Осень патриарха
Любил дарить венки сонетов
Из кружевных чужих словес.
Как большинство стареющих поэтов
Любил красивых поэтесс…
На обороте театрального билета
Одинокий – во мраке лежу,
А луна – как отверстье зиндана…
На обороте старой накладной
В геенне – я праведник,
Грешник в раю…
Пытая дни прошлые:
– Сколько я стою? –
На паперти памяти –
Нищий, стою…
Фергана
Я маленьким мальчиком вышел из дома.
Вернулся домой стариком.
– Марш за стол! – говорит мама. – Суп остынет…
Послесловие
Может быть, это быль, может быть, это сон,
Можно это назвать сумасшедшим и глупым бредом.
Это может быть будущим светом или мраком прошедших времен,
Или это великий дастан, сочиненный великим поэтом.
Словно вышел я весь из картин Сальвадора Дали,
Из ста лет одиночества… Весь я – реальная небыль…
И по жизни иду я, ногами касаясь земли,
Головою своею упираясь в огромное небо…
