Несколько веков царствовал буддизм на территории современного Узбекистана. Это была яркая и загадочная страница истории.
Буддизм… Неуклюжий все-таки термин, искусственный, никак он не передает суть того, что сам Будда Шакьямуни называл «благородным срединным путем». Этот путь спокойной и чуть ироничной мудрости так хорошо отвечает на вопросы и запросы самых разных людей, что вскоре после смерти основателя доктрины без всяких видимых усилий вышел за границы Арьяварты, как звалась в древности Индия, и протянулся в другие государства и страны.
Благодаря Шелковому пути о нем узнали в начале первого тысячелетия новой эры и в Средней Азии.
Буддийские проповедники через нынешний Афганистан достигли пределов древних среднеазиатских государств — Бактрии, Согда, Уструшаны. Это был мир трезвый, прагматичный, привыкший доверять больше вещам земным и осязаемым, чем отвлеченным. В каждом городе и селении были святилища и жрецы, каждый человек во что-нибудь да верил — в покровительство предков или в благую силу Митры и Ордохшо, в священный огонь или в то, что звезды правят судьбами стран и народов. Только все это носило бытовой характер: больше обрядов, чем философии, больше упора на жизнь земную, чем потустороннюю, и больше суеверий (благополучно доживших до наших дней), чем собственно веры.
Очевидно, была потребность в стройной системе взглядов на мир и на достойное житие в этом мире. Сюда стекались все гонимые: сначала евреи из Римской империи, а затем Византии, христиане — из того же Рима и сасанидского Ирана, манихеи — из того же Ирана с его государственным зороастризмом. Проповедники новых вероучений скоро обретали последователей, возникали общины. Правители малых уделов им не препятствовали, создатели крупных государственных образований — часто поддерживали.
Так, выделяется фигура Канишки, одного из наиболее ярких владык Кушанской империи.
Кушанское царство, история которого захватывает четыре столетия (с I по IV века новой эры), было явлением исключительно интересным. О его влиянии говорит донесение китайских послов своему императору. «Мир поделен, — дипломатично пишут посланники Поднебесной, — между тремя великими государями — китайским, римским и гуйшуанским».
Созданное Кудзулой Кадфизом, государство в момент своего наибольшего могущества включало в себя большую часть Северной Индии, юг Афганистана, Бактрию и другие земли, на которых расширялись, строились новые и благоустраивались старые города, прокладывались ирригационные сети, велась оживленная транзитная торговля товарами с Востока и Запада.
Канишка I был третьим царем кушанской династии. При нем слава государства достигла зенита. Здесь уживались самые разнообразные культы: святилище огнепоклонников могло соседствовать с храмом эллинских богов, с полупервобытными обрядами кочевников.
Как человек своей эпохи Канишка I разделял это граничащее с индифферентностью «всебожие», но как правитель огромного государства искал, может быть, интуитивно, идею, способную увлечь и объединить всех. И «благородный срединный путь» не ускользнул от его зоркого взгляда политика.
При Канишке и, возможно, по его инициативе предположительно, в области Гандхара на территории Индии был проведен IV буддийский собор. Присутствовавшие на нем монахи представляли практически все школы буддизма. Скорее всего, именно на этом соборе было окончательно зафиксировано разделение буддизма на две главные ветви: южную (тхеравада), сохранившуюся в основном на Шри-Ланке, в Бирме, Таиланде и Лаосе, и северную (махаяна), перешедшую из Индии в Китай, а из него — в страны Дальнего Востока и Тибет. Но была еще промежуточная ветвь, носившая название сарвастивада. Она получила наибольшее распространение в Кушанском царстве.
Канишка, если верить буддийским источникам, тоже был сарвастивадином. Характерная особенность этой школы заключалась в признании реальности мельчайших частиц бытия и сознания — дхарм, в то время как другие школы буддизма утверждали их иллюзорность.
Из посвятительных надписей на глиняных сосудах, найденных при раскопках крупнейшего и единственного обнаруженного на территории Узбекистана пещерного монастыря Каратепе близ города Термеза, стало известно, что в нем проживали последователи школы махасангхики, сформировавшие идеал бодхисатвы, который имеет столь огромное значение в махаяне. Канишка покровительствовал и большим, и малым течениям в буддизме. Его политику хорошо комментирует надпись на одном из сосудов монастыря Каратепе: «Тот, кто различия между личностями, отсекая, устраняет, тот находится на переднем конце пути».
Посвятительные надписи на каратепинских глиняных сосудах и светильниках, приносимых паломниками в дар монастырю, — тема для отдельного разговора.
Скажу лишь, что из тех же надписей, сделанных письмом брахми и кхарошти, становится ясным, что монастырский пещерный комплекс недалеко от древней Тармиты привлекал немало паломников, в том числе выходцев из самой Индии. История буддизма на территории Узбекистана оставила не так уж много подлинных фактов, зато легенд, загадок, споров и предположений — в изобилии. Ведь даже описания внешнего вида буддийских храмов и монастырей в Дальверзинтепе, Халчаяне, Фаязтепе, Айртаме, Куве, сделанные исследователями, — предположительные. Мы не знаем, как они выглядели на самом деле.
Предположительно пещерный монастырь на Каратепе мог носить название Кхадевакавихара — Царский монастырь (чтение В. Вертоградовой), но полной уверенности в этом нет. Предположительно буддийское святилище в ферганской Куве было тантрического толка — но это только гипотеза.
Согласно одной из легенд, Бухара получила свое название от санскритского слова «вихара» — так обозначаются буддийские монастыри, но нет никаких подтверждений этого предположения. Самое замечательное, на мой взгляд, состоит в том, что это очень соответствует духу учения Будды. Ведь, согласно ему, объективного мира нет, каждое отдельное сознание творит свой собственный мир, иллюзорный и предположительный по определению.
Одно в этой предположительности точно нельзя опровергнуть — факт существования «срединного пути» в первом тысячелетии новой эры на землях Узбекистана. Доказано убедительно и неоспоримо. Наиболее убедительно — результатами археологических раскопок.
Остатки буддийских монастырей и храмов с великолепными образцами изобразительного искусства обнаружены на юге Узбекистана и в Ферганской долине. Статуэтка Будды VI–VII веков новой эры, восседающего на лотосовом троне в позе медитации, обнаружена на территории средневекового Чача (Ташкентская область). Подобные находки были сделаны на Афрасиабе и ряде древних городищ в различных областях Узбекистана (Барат-тепе, Караул-тепе, Ак-тепе и др.).
Сегодня от древних буддийских святынь остались оплывшие развалины среди лессовых холмов, тень от тени былого великолепия. Среди этих пустынных, удаленных от городов мест трудно представить красочную, многообразную, кипучую в самой размеренности своей жизнь, присущую монашеским общинам. Одним из крупнейших центров буддизма на территории Средней Азии была бактрийская Тармита, крупный город «на берегах Вахша», упоминаемый в источниках кушанской эпохи. Ныне это городище Старый Термез, в 12 километрах от современного Термеза, центра Сурхандарьинской области.
Позиции буддизма здесь были сильны не только при кушанах, но и много позже. Уже в VII веке, по сообщениям знаменитого китайского монаха, философа и пилигрима Сюань-цзана, в Тармите располагалось около десяти буддийских монастырей, в которых проживала тысяча монахов.
Целый ряд культовых комплексов действовал вокруг города. На северо-западе во II–VI веках размещался знаменитый Каратепе, получивший свое нынешнее название от главного из трех холмов, в которых когда-то делались искусственные пещеры для монахов.. Как пишет археолог Б. Я. Стависский, каждый такой комплекс состоял из монастырских келий, небольших святилищ и ступ. В раннеисламскую эпоху (IX–XII века) в покинутых пещерах Каратепе селились отшельники-суфии.
На севере от Тармиты с I по IV века действовал небольшой загородный монастырь с храмом, исследованный Л. И. Альбаумом. Он известен по названию местности — Фаязтепа. В отличие от пещерной вихары Каратепе, это был наземный монастырь — сангарама, построеный по четкому единому плану, как и монастыри в Индии.
В 20 километрах восточнее Термеза в урочище Айртам были обнаружены знаменитые рельефы, украшавшие вход в буддийский храм первых веков новой эры.
Это, пожалуй, лучший образец древней скульптуры, найденный на территории Узбекистана. Изумительны пластичность и живость, с которой выполнены фигуры музыкантов, играющих на барабане, лютне, арфе и кимвалах. Возможно, они должны были символизировать «пять великих звуков» (панчамахашабда), учение о которых использовалось в культовой практике, а возможно, просто изображали небожителей, готовых радостно приветствовать каждого, кто достиг просветления и освободился от иллюзий.
Строго говоря, кроме манеры исполнения, сильно тяготеющей к древнеиндийской скульптуре, ничто не указывает на связь рельефов с религиозно-философскими идеями и символами. Они могут быть и вполне светскими персонажами — придворными музыкантами, увеселяющими царя и его свиту. Это так по-кушански!
Помимо этих комплексов, богатые образцы среднеазиатского буддизма дали раскопки на городищах Дальверзинтепе, Халчаяне в Сурхандарьинской области. Наконец, исследования В. А. Булатовой святилища в Куве (VII–VIII века) замыкают географию и хронологию буддизма на территории древнего Узбекистана.
Уже говорилось, что мы не знаем, как именовались эти монастыри и храмы. Но многолетние исследования помогли выяснить, как они выглядели, по крайней мере, в общих чертах.
Реконструкции воссоздают пышный, репрезентативный образ. Г. А. Пугаченкова и Л. И. Ремпель в «Очерках искусства Средней Азии» обращают внимание на сочетание эллинистических и индийских черт в архитектуре среднеазиатских буддийских святилищ: «Разработка массивных форм этой (индийской — А. С.) архитектуры пилястрами, аркатурами, профилированными тягами и скульптурными деталями являет собой переосмысление эллинистических образов в духе и характере восточной античности и эстетики буддизма».
Снаружи и изнутри храмы украшались изображениями, живописными и скульптурными. Скульптура чаще всего изготавливалась из глины, и лишь немногие дошедшие до нас образцы выполнены из мягкого камня — светлого мергелистого известняка.
Для изготовления глиняной скульптуры делался каркас из тонких деревянных прутьев, на который наносилась глинистая масса. Поверх нее накладывалась грубая, редкого плетения ткань, на которую художник послойно накладывал гипс, моделируя лицо, руки, детали одежды. Довольно часто для изготовления отдельных частей статуй (лицо, пальцы рук, локоны в прическе, украшения) использовались формы для оттисков. То есть храмовая скульптура уже была поставлена на поток!
Статуи, выполненные в рост, располагались почти вплотную к храмовой стене, поэтому их тыльную сторону скульпторы оставляли практически необработанной. Зато лица и одежды персонажей пышно раскрашивались и для вящего впечатления золотились.
Рельефы на ступах и в храмах также раскрашивались в яркие цвета минеральных красок, а в некоторых случаях покрывались позолотой. Над ступами высились раскрашенные в синий и красный цвета каменные зонтики. Айваны дворов, стены святилищ и келий украшали орнаментальные и сюжетные росписи, в которых индийские мотивы перекликались с местными, бактрийскими.
Утренний ветер разносил окрест тонкую музыку колокольчиков и ритмичный распев текстов буддийского канона — Трипитаки, который декламировали монахи. Ритуал включал в себя поклонение изображениям Будды и бодхисатв. Эти ритуалы, кстати, и привели к взгляду на буддизм как на религию, хотя первые ученики Будды, возлагая тело умершего учителя на погребальный костер, знали, что расстаются с человеком — достигшим цели, прошедшим до конца путь познания реальности, победившим низменную природу, но все-таки человеком. В том-то и заключалась соль учения Будды, чтобы человек нашел в себе силы стать «самому себе убежищем». Но большинству все же нужна сила мистическая, решающая все за них, но при этом в их пользу. И философское учение неизбежно должно было превратиться в магический ритуал, где поклонение образу учителя заняло не последнее место.
И даже хорошо, что так случилось. Потому как не случись, мы лишились бы чуда под названием «буддийское искусство». Ранний буддизм не знал изображений основателя учения — перед своими почитателями и последователями Будда представал в виде символов: цветка лотоса, коня, белого слона, колеса закона. А в первых веках новой эры происходит великий переворот: появляются изображения Будды в человеческом облике.
Ряд исследователей полагает, что произошло это именно в южном Узбекистане, в буддийских центрах Бактрии. Возможно, что рисованное изображение Будды I–II веков новой эры, обнаруженное на Фаязтепе (увы, от него сохранились только фрагменты), является и самым ранним из подобных изображений в буддизме.
На территории Узбекистана найдено немного изображений Будды. Но, глядя на них, неизменно приходят мысли о поразительном многообразии смыслов этих изображений. Как будто и должно было дойти до потомков только то, что заключало наиболее явно основную мысль художника и его эпохи.
Вот одно из его каратепинских воплощений — фрагмент настенной живописи, нанесенной звучными, чистыми клеевыми красками на глиняную основу. Нежный, задумчивый образ царевича Сиддхартхи, в одну благую ночь ставшего Буддой — Просветленным, словно ткется на наших глазах из нежнейших, светящихся изнутри розоватых, золотистых, палевых тонов, оттенков раннего теплого утра, проступая на стене пещеры. Плавные, изящные линии очерчивают безмятежное лицо и молодое тело.
То, что фреска сохранилась лишь фрагментарно, не нарушает ее гармонии и цельности ее восприятия. Изображение словно свидетельствует: да, все проходит, гибнет любая красота, но из полустертости-полунебытия выступает просветленный и прекрасный образ, как примета спасения, как знак постижения истины.
Другой образ — аристократичный и властный в окружении адорантов. Ему присущи поразительная «симметрия духа», античная ясность и благородство мысли. Барельеф из Фаязтепе, хранящийся в Государственном музее истории Узбекистана, по моему мнению, следует признать одним из лучших скульптурных изображений Будды не только в Средней Азии, но и во всем кушанском искусстве.
Известняковый барельеф запечатлел Будду под деревом, ветви которого образуют нимб над его головой. Будда сидит в позе медитации, и его лицо исполнено спокойной силы и достоинства. Это лицо царя и победителя. Складки монашеской накидки-сангити плавно обтекают тело, не скрывая его линий. Когда-то барельеф был раскрашен и позолочен, но время смыло краски, и от этого изображение даже выиграло: благородная белизна камня подчеркивает совершенство скульптуры.
В деватах и адорантах Дальверзинтепе это благородство примет черты рафинированной утонченности придворного церемониала, хотя и не утратит ясной, солнечной незамутненности духа.
Отступление от нее произойдет пять веков спустя в буддийском храмовом комплексе в Куве. Подавляющие своими размерами статуи, устрашающие образы хранителей веры, искаженные лица воинов Мары, холодное лицо Будды, улыбающегося странной, отнюдь не умиротворенной улыбкой, сольются перед созерцателем в образ страшной растерянности человека, зажатого между двумя миражами — жизнью и смертью. Так в среднеазиатском буддийском искусстве найдут отражение все стороны учения и все характерные особенности времени — от блеска и величия кушанской эпохи до тревог и сумятицы переходных для Средней Азии VII–VIII веков, времени, когда буддизм вынужден был уйти под натиском арабских войск.
Разрабатывая иконографию, художники Бактрии по-своему преломляли в ней буддийские положения о спасении в мире, объятом пламенем желаний. «Что за смех, что за радость, когда мир постоянно горит?» — вопрошает Будда. Но в Средней Азии буддизм соприкоснулся с поклонением огню как священной стихии. И огонь, выступающий в проповедях Будды символом разрушения, оборачивается в бактрийском искусстве знамением святости, горения духа.
Скорее всего, так и родился уникальный образ «огненного Будды», где мудрец из народа Шакьев окружен языками пламени, а тело его прорисовывается ярко-красными, «огненными» контурами. Созданный бактрийскими мастерами на заре новой эры, «огненный» Будда достиг стран Дальнего Востока, где утвердился в живописи Китая, Кореи, Японии.
Интересная деталь: рядом с одним из изображений Будды, восседающего в двойном огненном ореоле, на стене каратепинской пещеры процарапана надпись «Будда Мазда». Но происхождение этой надписи неизвестно.
Кроме археологических находок, свет на историю буддизма в Узбекистане в древности проливают письменные источники. Из них видно, что буддийские монахи из числа жителей Средней Азии не только украшали храмы и монастыри. Они активно проповедовали, причем немало способствовали распространению «срединного пути» за пределами родных мест, в первую очередь в Китае.
Имена некоторых из них история сохранила. «Тохар Дхармамитра упоминается в одном колофоне в тибетском Танджуре, — пишет Ю. Н. Рерих в статье «Тохарская проблема». — В колофоне говорится, что он был уроженцем Тармита (т. е. Термеза) на реке Пакшу (Вакшу, Оксус)». Китайские источники рассказывают о проповедниках и переводчиках — согдийцах. Это тем более интересно, что в самом Согде не найдено свидетельств существования буддийских храмов или монастырей.
Известны четыре монаха-согдийца, действовавших в Китае: Кан Цзюй (II–III века новой эры), чье имя упоминается в связи с деятельностью монахов Чанъани, переводивших на китайский язык тексты махаяны; Кан Мэн-сян, работавший над переводами житийной литературы о Будде Шакьямуни и Кан Сэн-хуэй (III век новой эры).
Родители третьего монаха-согдийца были родом из Самарканда. Его семья переехала по торговым делам сначала в Северную Индию, а оттуда в государство Зиао-тяу (территория современного Вьетнама). Оттуда молодой Кан Сэн-хуэй отправился в Нанкин — столицу государства У, где основал буддийский храм и занимался переводом буддийских канонических текстов. Он был первым проповедником буддизма в южном Китае. Ему приписывается обращение в буддизм императора Сунь Хао и членов царствующего дома. Наконец, еще один согдиец, Бао-и, известный также под санскритским именем Ратнами, был выдающимся знатоком канонических текстов махаяны.
«Пусть страдание всех живых существ будет сожжено сердцем» — гласит еще одна надпись на ритуальном сосуде из монастыря Каратепе. Практика приношения в монастырь сосудов и светильников с посвятительными надписями, зафиксированная в этом уникальном пещерном комплексе, была неизвестна на родине буддизма, в Индии. А хорошая практика.
Огонь и вода необходимы для жизни физической. Поиск истины — для жизни духовной. Они искали истину — проповедники, философы, художники — и находили ее, фиксируя свой духовный опыт в книгах, фресках и скульптурных изображениях.
До нас дошло немного имен и немногое из созданного ими, но все из сохранившегося прекрасно — как лебедь, взмывающий в синее небо.
